Ольга Левонович – Дорога навстречу вечернему солнцу (страница 27)

Однажды Марину, как корреспондента, пригласили на юбилей какого-то предприятия. Торжественный вечер плавно перешел в заурядную пьянку. Марина была в ударе. Упивалась мужским вниманием, купалась в нем, как в теплом море, флиртовала направо и налево. Атмосфера всеобщего внимания и обожания была совсем в ее вкусе, тем более что она умела незаметно исчезнуть с мероприятия до того момента, когда ухаживания мужчин переходят в откровенные приставания. Но в этот раз на нее «положил глаз» Иван Скворцов. И ей это очень нравилось. Танцевала в его «медвежьих» объятиях и млела от удовольствия. После чувствовала всем своим существом, где он. Вот стоит у косяка, вот прошел к столу, вот идет мимо, и тогда она непроизвольно откидывалась назад, к спинке стула, за которым он остановился, словно прилип, а потом с сожалением двинулся дальше.… Или она проплывала мимо, а он весь подбирался и, она знала, боролся с желанием сгрести ее в охапку, прижать к себе.

Кто знает, чем бы и закончилась эта игра. Скорее всего, в этот раз она бы не смогла от него отказаться по своей воле. Чем-то неуловимо Иван напоминал Вадима, бывшего мужа.… Наверняка дело бы закончилось провожанием ее, Марины, до дома… Может быть, и дальше дело зашло. А потом начались бы мучительные осложнения, – ничего в своей жизни Марина менять не собиралась…

Но, к счастью (и короткому сожалению Марины), явилась жена Скворцова, Алла, прожгла Марину презрительным взглядом, увела Ивана сначала на свежий воздух, а потом домой.

Марине стало скучно, танцевать и пить расхотелось. Дома рвало, утром трещала голова, было муторно.… Скворцова с того вечера демонстративно перестала здороваться. Хотя в этот раз она ничего из себя не изображала, вылетела из храма, как рыжая фурия, ничего не видела вокруг….

Странно, что она вообще пришла в церковь. Кому там самое место, так это Женечке. Двое детей, а наивная, будто первый раз замужем. Муж ее вообще не от мира сего. Как-то она, Марина, и Женечка лежали в одной палате, в терапии. Михаил принес жене передачу, а та как раз была на процедурах. Марина попробовала пококетничать с ним, улыбалась ему, спрашивала о чем-то. Он, конопатый, сидел, как нахохленный воробей, терпеливо и серьезно отвечал таким тоном, будто перед ним не молодая привлекательная женщина, а какой-нибудь… больничный сторож.… Как Женечка и живет с ним, чурбаном этаким?! И вообще, как она замуж за него вышла? На голову выше, сероглазая красавица. На нее все больничные мужики заглядывались, а она – ноль внимания.

Марина и Женечка тогда подружились. Больные табунами ходили смотреть телевизор, а Женя торчала в палате, книжку читала, была квелой и скучной. Марина попробовала поговорить с ней на разные темы, та отзывалась слабо. Но коснулась веры, и была поражена – Женечка мгновенно преобразилась. Щеки порозовели, глаза засияли. Она явно была начитана в этой области еще до того, как стала посещать церковь.

Марина сама любила поговорить о «запредельном»: переселении душ, хиромантии, астрологии. Ей одно время нравился образ роковой женщины с гривой черных волос. Даже примеряла как-то черный длинный парик подруги, но ужаснулась – не ее стиль. У Женечки, сколько помнит, пепельная коса до пояса, и не надоело ей? Ее с короткой стрижкой и представить невозможно.

Поначалу они много и охотно разговаривали. Женя рассказывала о мироточении икон, святых местах, о библейских событиях… Интересно было. А потом.… Почему-то душу стало ломить, почти физически. Марина забеспокоилась, не поняла сразу – откуда это. Потом дошло – Женечка! Как-то Марина взялась спорить, доказывать, что «в любви греха нет» и «что естественно – то небезобразно». А Женечка заметила, что у Адама была одна жена, и сказала о каком-то блудном мытарстве. Страсти какие! Слушать было невыносимо. Марина воскликнула: «Все! О Боге – ни слова!». Женечка послушалась, замолкла. С тех пор говорили о солениях-варениях, о детях. Марина рассказала о сыне Максимке, что жил у бабушки. Она вдруг сильно затосковала о нем.

Женечку выписали, и Марина вздохнула с облегчением. А дня через два чего-то стало не хватать. Позже, вспоминая больничные дни, думала, что как было бы хорошо, если бы они с нею были на одной стороне, были бы подругами. Но что их разделяет? Бог? Женечка бы сказала – грех.

Глава 8. Евгения. Исповедь

Евгения строго постилась, почти голодала, накануне исповеди и Причастия. Тело было легким, голова слегка кружилась. Она раньше представить себе не могла, как это: встать перед зеркалом прожитого, вглядеться в него… Со стыда можно умереть. А тут еще ясные, торжественные глаза отца Сергия… Говорить-то надо о «самом-самом», сокровенном, в чем иногда и себе признаться боишься…

Каждая исповедь – маленькая катастрофа. Умирание и рождение. Отец Сергий сказал, что так и должно быть, любое Таинство – смерть ветхого человека и рождение нового. Но как же это больно – умирать! На всю жизнь запомнилась самая первая ее исповедь. На ней откалывались с души огромные, непомерно громоздкие куски застарелой вины. Их не изжить сразу, а что-то замолить – жизни не хватит…

В церкви почти никого не осталось, догорали свечи, было сумрачно. Низко наклонившись к аналою – церковному столику, на котором лежали крест и Евангелие, Евгения рассказывала свою жизнь. Детство, девичество… Особых грехов она в те периоды жизни не видела, много позднее стало открываться, что корни всех бед – в детстве, в юности, еще дальше – в грехах предков. Но пока это было для нее закрыто. Замужество… Рождение сына… Более-менее ровно вела речь, и вдруг будто ухнула в яму, стала заикаться, сбилась. Простит ли Господь смертный грех? Слово-то выговорить трудно – аборт.

… Было это в другом районе, в заштатной маленькой больничке, она гостила у мужниной родни. Пустынный коридор, кабинет врача с ядовито-желтыми занавесками. Опухшее после трехдневного запоя лицо красногубой деревенской врачихи.

– Вот деньги, – пробормотала Евгения.

– Потом. Таблетку пила?

– Какую таблетку?

– Обезболивающую! Тебе что, никто не сказал? На, запей, там – вода. Тапки, халат взяла? Переодевайся!

Зубы стучали от страха. Голос врачихи, поначалу глухой, в процедурке срывался на визг. Евгения почти теряла сознание от боли.

– Сама виновата! Надо было таблетки выпить. Идут, ничего не знают безмозглые! С мужичками любите спать? Сладко? Терпи вот!

Железяки со стуком падали на поднос. Кромсалась живая ткань, и будущий ребеночек Евгении, сыночек или дочка, был, живой, раскрошен на кусочки… Господи! Но почему никто не сказал заранее, что это – так! Ну почему никто не остановил? За что же Господь отнимает у нас разум? За грехи родителей…

Прости, прости нас, Господи…

Позже, сунув врачихе деньги, Евгения, шатаясь, вышла из кабинета. Почти не помнила, как добралась до дома родных. Жаловаться, что ей плохо, не решилась. Ночью поднялся жар, на другой день началось кровотечение, болевые спазмы, и пока нашли машину, чтобы увезти в районную больницу, она была почти без сознания. Две недели она находилась между жизнью и смертью, едва вернулась с того света. Но она благодарна за эти муки. Что они по сравнению с душевными, запоздалыми. Не высказать.… Исповедала, покаялась, закаялась не только делать аборты, но и помышлять о них, а до сих пор больно…

Много было помрачений. Вот, хотела от мужа уйти. Надюшке тогда было месяцев шесть. Михаил остался без работы, месяц за месяцем слонялся бесцельно, днями лежал на диване, глядя в потолок. Дошло до того, что каждый день ссорились. Собрала она детей, Надю в коляску, Колю – за руку, и отправилась квартиру искать. «Сердобольные» подсказали, где дом пустует. Подошли – замок амбарный, сквозь пыльное окно видно разваленную печь.… Ужаснулась, образумилась. Сейчас страшно вспоминать. Ладно, Господь к такому страшному дому привел. А подвернись устроенная квартира, – и ушла бы, и лишила деток родного отца! Прости, Господи…

Тем временем Господь сжалился, послал Михаилу новую работу, все стало налаживаться. Но год размолвок и ссор дал о себе знать: Евгения стала раздражительной, срывалась по каждому пустяку. Тогда-то, и не случайно это, тетя привела ее в церковь…

«Неисповедимы пути Твоя, Господи» … Невидимо, немыслимо для нас ведет нас Господь к Себе. Как люди приходят к Богу? Из-за чего? Почему Он иногда не уберегает от ошибок, падений, скорбей, а иной раз так чудесно ощутима Его помощь? И начинаешь понимать: ты всю жизнь шел к Нему. Блуждая в потемках, сомневаясь, падая и поднимаясь – шел. У Него еще не было Имени, а душа, когда вспоминала о своем существовании, выдыхала: «Господи!» Всех, открывших Его для себя, роднит глубинное ощущение сердца: «Вот – главное. И нет иного пути».

После крещения Евгения начала страстно молиться, искренне прося Бога об одном: чтобы помог справиться ей с собой. Не сразу с души начала стекать обида, уходить печаль. Пришла тишина, а потом стала возвращаться радость. Не та, прежняя, полная громких звуков, цвета и запахов, как бывает в детстве, а неброская, нежная, дарующая покой.

Гневливые припадки мужа, его апатия перестали выбивать из колеи. Появилась надежда: со временем и он научится слышать в себе тихую радость, не будет сердиться на жизнь, на людей и обстоятельства.… Сам же от этого мучается….