Ольга Левонович – Дорога навстречу вечернему солнцу (страница 25)

Священник пригнул ее голову над купелью, Евгении стало жарко от нависших густых волос. Зачерпывая воду, щедро полил три раза:

– Во Имя Отца, аминь, и Сына, аминь, и Святаго Духа, аминь!

Евгения выпрямилась, вода торопливыми ручейками побежала за ворот, по спине, по груди, и ей захотелось тихо рассмеяться от счастья. И слезы почему-то подступили к глазам. Серебряной рыбкой сверкнул крестик.

Евгения огляделась. На румяных лицах новокрещенных бритоголовых светились растерянные глаза. Эти боровички из какой-нибудь группировки теперь, глядишь, уцелеют после очередной «разборки», и человека, даст Бог, рука убить не поднимется.… Перевела взгляд на девушку и ахнула: живыми, чистыми, озерными глазами смотрела та куда-то поверх голов…

На улице солнце купалось в изумрудно-золотой дымке, и радость, что утвердилась в душе Евгении, никто в этот день не смог размыть.

Глава 3. Алла. Хищные птицы

Рыжая прядь все время выбивалась из-под нейлоновой косынки. Алла убирала, но стоило наклонить голову – выскальзывала снова. Гудел монотонный голос молодого батюшки, ему заунывно вторили женские голоса. Алла смотрела в одну точку, механически крестилась, когда краешком глаза видела, как тянет ко лбу руку тетка Фрося.

Платков Алла с детства терпеть не могла. И длинных волос тоже, всегда стриглась коротко. Зимой волосы темнели, становились медно-красными. Летом выгорали до лисьей рыжины. Никто не верил, что это природный цвет, она не красится.

Ее лицо, с правильными чертами, прямым заостренным носом, можно было назвать красивым, если бы не постоянное напряжение, которое чувствовалось в пристальных зеленых глазах, линии узких губ.

В ней, узкобедрой, угловатой и порывистой, как подросток, ощущались легкость и нервная энергичность, как будто ее сжигал внутренний огонь.

Она очень молодо выглядела. Кто бы сказал, что Алле – тридцать шесть, что она – мать дочери старшеклассницы…

С тех пор, как в поселок приехал молодой священник, Алла не пропускала ни одной службы. Здесь, в храме, она сразу почувствовала, отпускало вязко-черное, как разогретый летней жарой гудрон на дорогах, состояние, в котором привыкла жить. Когда стало на душе легче, тогда и поняла, какую тяжесть на себе носила.

Радости в душе не было. Тихо там было и пусто, словно в нежилом доме. Пока хватало и этого. В церкви она будто выныривала из тьмы в серый свет. И завидовала Женьке. Та во время богослужения витала где-то на седьмых небесах. Серые глаза ее сияли, на губах плавала улыбка, и сама она, как цветок на стебле, покачивалась, ввысь устремленная. А то с опущенной головой, глубоко уходила в молитву. Спросишь о чем-то, а она не слышит, ото всего отрешенная.

Алле в церкви в последнее время не стало хватать воздуха. От кадильного дыма мутилось в голове, после службы она выходила позеленевшая, совсем без сил. Сегодня ушла, не дожидаясь окончания Литургии. Домой не торопилась, присела на лавку в церковном скверике. Июль. Листва лепечет, сочная, веселая. Сиреневые, красные, белые цветы качают пчел.… И на всем – будто серая сетка лежит. Сердце ничему не радо.

Дома снова на душу птицы черные налетят, птицы-мысли, начнут терзать. Никуда от них не спрячешься, ни в работу, ни в сон.

Лет пять назад, как родился Дениска, вроде отступила тягучая тоска, чернота, а два года назад снова навалилась. Тогда стала вспоминаться бабка, ныне покойная, которая в раннем детстве крестила Аллу в своей сельской церквушке, втайне от родителей. Она говорила, что «если тяжело – надо в церкву бежать».

Давно ли это началось? В школе все было ясно, как стеклышко. Алла росла честной, принципиальной. Если чувствовала, что права, могла вступить в спор с кем угодно: с учителем, с директором… Как и позже – с любым начальством… Ее уважали, побаивались. Она была бессменным комсоргом… Был в ней чистый и прямой стержень, идеал был – Феликс Эдмундович Дзержинский! Она не хотела быть слабой.

Врагов, конечно, было тьма, шушукались за спиной, называли идейной. Это еще потому, что отец – партийный работник, недаром бабушка втайне их с сестрой крестила.… И мать ему под стать, верная соратница, помощница в работе, так что детство их с сестренкой прошло у бабушки…

В институте хвалили преподаватели, прочили научную карьеру. Все шло как нельзя лучше. Жизненный путь рисовался прямым, похожим на белую мраморную лестницу. Поднимайся, ступенька за ступенькой, а на вершине – сияющий свет, служба на благо человечества! Так, училась, работала, замуж вышла. Скоропалительно, не раздумывая. Раз – и в новом качестве. Ваня, при всей своей огромности, неуклюж и мягкотел. Опираться на него – как на тесто сырое – провалишься. Она, Алла, всегда была стержнем семьи, она создавала очаг, защищала мужа от нападок. А он отплатил ей черной неблагодарностью! Дело давнее, она его давно простила, но не забыла ни предательства, ни ненадежности. Вот и сейчас ей так плохо, а Ване она ничего не может сказать. Утешать начнет, а ей совсем другое нужно. Надо понять, что она сделала не так? Где ошибка в расчетах?

…Церковная служба закончилась, повалил люд. Женька вышла на крыльцо. Белый платочек, длинная юбка. Стоит, на солнце щурится, ничего вокруг не видит, довольная. Блаженная… Заметила Аллу, подошла к лавочке.

– Привет, – лицо ее светилось непритворной радостью, – Я так рада, что ты на службы ходишь. Надо тебе исповедаться. Батюшка о тебе спрашивал.

– Ты что ответила?

– Что поговорю с тобой, – она присела на лавочку и замолчала.

Так и сидели, молча. Алла выпрямилась:

– Хорошо. Насчет исповеди – не знаю, а кое о чем спросить надо.

Она решительно поднялась, и вскоре исчезла за высокой храмовой дверью.

Глава 4. Марина. Интервью

Марина поднималась по щербатой редакционной лестнице. Навстречу спускался брат Иннокентий. Черные глаза его яростно поблескивали, губы бормотали что-то явно не молитвенное, подрясник мешался, путался в ногах, сдерживая порывистый шаг своего хозяина.

Гнев брата Иннокентия объяснялся просто: редактор был не в духе и сгоряча отказался публиковать расписание богослужений.

Марина посторонилась. Иннокентий не поздоровался, и, похоже, не обратил на нее никакого внимания. Но она знала, что это не так. И с удовольствием отметила для себя, что Иннокентий дернул кадыкастой шеей, явно сдерживая желание обернуться, и походка его из скачущей перешла вдруг в ровно-деловитое «топ-топ-топ». Марина хмыкнула и поднялась к себе.

– Едва Крутиков забежал в кабинет, чтобы отдать почту, Марина приступила с расспросами:

– Юр, кто это был?

– А, – как всегда кривовато ухмыльнулся Крутиков, – Послушник отца Сергея. Священника прислали, не слышали разве, Марина Анатольевна? Церковь маленькую построили два года назад, но священников не хватает, один на несколько районов. Приезжал отец Артемий, изредка. А этот «на постоянной основе», так сказать. Прибыл с женой и сыном, проживает на квартире бабки Муратовой. С ним и послушник, коего вы имели удовольствие лицезреть сегодня.

– И откуда ты, Юрочка, все знаешь?

– Информация, – довольно улыбнулся Крутиков. Он пригладил вихры и, не успела Марина глазом моргнуть, как его фигурка, которая терялась в мешковатом свитере, скрылась за дверью.

Но не прошло и десяти минут – возник снова, на том же месте:

– Марина Анатольевна, пожал-те к редактору.

Редактор был плотный, лысоватый мужчина. Он специально отрастил длинную челку, чтобы зачесывать назад, прикрывать плешь на голове. Но лысина все равно просвечивала, и к тому же, стоило нагнуться к нижнему ящику стола, челка валилась на глаза. Вот и сейчас, когда в дверь постучали, он едва успел откинуть ее назад и пригладить широкой ладонью:

– Войдите!

– Можно, Юрий Николаевич? – Марина вошла почтительно, но с достоинством, присела на стул для посетителей. Он жестом махнул на стул поближе, у своего стола.

– Времена меняются, – глубокомысленно изрек он. Помолчал и продолжил:

– Раньше о религии нельзя было напечатать ни строки, а теперь в соседней районке попам целую страницу, раз в месяц, отводят. Пишут о сборе денег на храм, письма прихожан печатают…

– Прихожане – тоже читатели, – глядя в сторону, проговорила Марина.

– Да, отставать от соседей негоже…

– А давайте, я у священника возьму интервью? Новое лицо все-таки в районе.

– Пожалуй, это то, что нужно, – оживился редактор, – Это не религиозная пропаганда, это – информация. Тем более что прихожане – тоже наши читатели.

«Где-то я это уже слышала», – усмехнулась про себя Марина, покидая кабинет.

На следующее утро она подходила к церкви. В скверике чуть шелестели березки и тополя, на клумбах кудрявились разноцветные астры.

Настроение у Марины было великолепное, давно она такого подъема не чувствовала. Церковка, бирюзово-золотая, издали казалась воздушной. А, приближаясь, становилась все плотнее и серьезнее. Суровее даже. Марина заробела почему-то, замедлила шаг, остановилась. Вгляделась в сияющий на густо-синем небесном фоне крест. Закрыла глаза, а он стоял перед глазами, черный на бледном небе…

«Ага, боязно тебе стало, великая грешница…», – подумала вдруг. Вздохнула, и решительно поднялась на чистое крылечко.

Отец Сергий оказался высоким, светловолосым, васильковоглазым. Совсем юным. Выслушал внимательно, напряженно, без улыбки. Ее не покидало ощущение глупости и ничтожности того, с чем она пришла к нему, и даже в голову не пришло очаровывать его. Он был погружен в себя, собран, словно готовился к сверхответственной работе. Все его мысли были явно не здесь. Волнуясь и сердясь на себя за это смятение, она коротко изложила просьбу об интервью.