Ольга Левонович – Дорога навстречу вечернему солнцу (страница 24)

Может, с детьми всегда так? Защитная оболочка стала расширяться, много людей вобрала в себя, а с рождением дочки и вовсе стала сквозной….

Оболочка эта – словно кокон для бабочки. И теперь он стал мал. Пора, пора, наконец, расправить крылья, услышать, как они шелестят!

А муж… Он любит их по-своему, а в дочери просто души не чает. Он изменился, и отношения между ним и Любой стали другими. Он стал уравновешеннее и мягче, она стала более спокойной и открытой, пришло ощущение семьи.

… Да, та девочка, с воротничком вышивки ришелье… Паша сказал по секрету, что она ему нравится. Неужто, когда он вырастет… И такая вот девчушка не побоится связать с ним свою судьбу?! Ведь в классе его воспринимают как обычного ребёнка, и друзьям плевать, какие у него уши. Ей, Любе, не помешать бы ему своими тревогами, чтобы защитный колпак не стал тюрьмой… И побольше доверять Богу…

Летом вот сын собрался ехать в лагерь, и, похоже, зря она боится, что его кто-нибудь обидит. У Паши складывается своя судьба. А страхи – от маловерия. Пашка вон, непоколебимо верит в своего Ангела-хранителя, да и не чувствуется разве, что над каждым человеком, а над детьми особенно – шелест ангельских крыльев?..

Вспомнился вдруг недавний разговор:

– Клавдия Владимировна, – начал сын, – задала маленькие сочинения. На тему, какая главная мечта. Ну, там у нас писали: «хочу велосипед с моторчиком», девчонки – «сережки с камешками», одна девочка – «чтобы папа перестал пить», а я написал: «когда жизнь закончится, попасть в Рай».

– А что… Клавдия Владимировна…?

– Мой листок долго в руках держала, я видел. Потом, когда вслух читала, сказала, что и такая мечта может быть. Только я хочу, чтобы я там не один был, а мы все вместе: ты, папа, Ирка и бабушка…

«Почему так трудно к нам приходит вера? – думала Люба, – Надо доверять Богу, благодарить за всё, что бы ни случилось…. За всё, за всё – благодарить!».

… Она поднялась, нащупала мохеровые тапочки, щёлкнула выключателем. Оранжевый круг мягко лёг на колени, осветил коврик на полу…

Три дороги

Пролог

Алла Скворцова бежала по обочине, усыпанной сухими листьями и щебенкой, и каблуки ее туфель нещадно обдирались о камни.

Едва пролетала очередная машина, Алла убирала со лба рыжую влажную прядь и ступала на серую полосу асфальта. По ней бежалось легче. Края распахнутой куртки мотались короткопалыми крыльями, в кармане брюк позвякивала мелочь. Редкие переулки промахивали мимо сумрачными коридорами. Дома светились нереально-оранжево, по вечернему. Тянулись фиолетовые тени.

Наконец она свернула в один из переулочков. Черемуха нависала над изгородью, почти скрывая калитку. Алла остановилась, перевела дух. Она толкнула калитку и отбросила ею, не заметив, прыгнувшего навстречу щенка. Он отчаянно взвизгнул, а следом завизжал тормозами милицейский газик за воротами. Крыльцо, сени, обитая дерматином дверь… Она ворвалась в дом, вдохнула запахи чужого жилья.… Какие-то люди окружили ее, восклицая, вскрикивая, а она жадно искала одно-единственное лицо, которое стояло перед нею дни и ночи. Искала и не находила.

– Где он?! – она хотела пройти в комнату, но путь преградила маленькая полная женщина, и Алла, не ожидая от себя такого, легко подхватила ее под мышки и переставила в сторону. Окинула взглядом пустую кухню, и тут кто-то крепко обхватил сзади. Она вскрикнула, рванулась, но человек оказался сильнее. Алла все равно вырвалась бы, она чувствовала в себе невероятную силу, но ее под локти подхватило еще два человека. Где-то в глубине дома заплакал ребенок, и это несколько отрезвило ее, она дала себя увести.

Ее пихнули к машине, задвинули в дальний угол сиденья. Грузный человек, дохнув едким куревом, плюхнулся рядом. Машина взревела, дернулась… Алла покачивалась, растирала руку выше локтя. Кровь стучала в висках…

Глава 1. Марина. В редакции

Марина глядела в открытое окно. Лето! А тут сиди, бумажки перебирай…

Юра Крутиков просунул в дверь вихрастую голову.

– Все к боссу, – проинформировал он и исчез.

Марина не торопилась. Она знала, когда нужно спешить, а когда можно и «потянуться». Пока Юра обежит всех, пока по редакторскому коридору, со старым, деревянным, отзывчивым на шаги полом, протопают ботинки, простучат каблуки – походку каждого сотрудника Марина знала наизусть, – еще многое можно успеть сделать.

Она и вошла вовремя. Предпоследней. Последним, взвихряя пространство, влетел Крутиков, уселся на свободное место.

Юра быстро вписался в журналистику. А вот Марине пришлось нелегко, особенно в первое время. Домашним человеком она была. В редакции же – шум, суета, сквозняки и спешка.

Марина любила создавать свое пространство, а в чужом была несколько напряжена. Впрочем, если было хорошее настроение, умела «расправить перышки», быть обворожительной и менять любую атмосферу на более благожелательную и раскованную.

Сегодня настроение было прекрасное. Она вошла, с кошачьей грацией, в костюме песочного цвета с юбкой до колен, откинула соломенную прядь, обвела собравшихся орехово-карими глазами, и мужчин словно нежной ладошкой погладили по спинам. Они распрямились, расслабились, заустраивались поудобнее. «О чем я говорил? Да… Впрочем…».

И проблемы, что казались им такими острыми, вдруг стали более округлыми. «А коленки у нее – яблоки…» – ну это так, про себя, мимоходом.

Женщины в присутствии Марины тускнели. Или, напротив, казались вульгарно яркими, словно анилиновые матрешки.

Кабинетик ее в редакции, с одним окном и высоким потолком, был совсем обыденным. Календарь на стене, два стула, стол, старый шкаф, набитый бумагами, поблескивающий стеклом и одной бронзовой ручкой. На шкафу стояло некое растение с разлапистыми листьями, на подоконнике притулилась керамическая цветочная ваза и горкой лежали газетные рулоны. Вот и вся обстановка. Но посетитель, попадая в поле Марининого обаяния, совершенно переставал замечать убогость окружения. И, уходя, уносил убеждение, что в кабинете ее были зеркала, ковры и роскошные тропические цветы. И очень бы удивился, если бы ему сказали, что это не так.

… После очередной «совещалки» все высыпали в коридор. Марина заметила мимоходом, что у коридорного окна переминалась странная фигура. Широкие плечи, черное платье до пят, темные волосы на затылке собраны в хвост.

Услышав шум, посетительница обернулась, и Марина вздрогнула. У незнакомки была черная бородка, внушительный нос и жгучие черные глаза. Это в первый раз редакцию посетил брат Иннокентий. Он подобрал подрясник и решительно двинулся в кабинет к редактору.

Глава 2. Евгения. Крещение

Евгения, высокая, сероглазая, с чуть удлиненным лицом, в обрамлении пепельно-пушистых волос, которые в косе доходили до пояса, крестилась в возрасте двадцати восьми лет, в читинской церкви Воскресения. Сына и дочку недавно привела на крещение в свой маленький поселковый храм, к отцу Сергию. И только муж не поддавался.

Муж, Михаил, щуплый, веснушчатый, саркастически щурил светлые глаза:

– Ты, может, еще и собак окрестишь?

Это он злился, что жена ходит на богослужения. Так-то бы ходи она, если хочет, но приходилось тогда дома сидеть с двухлетней Надюшкой и пятилетним Колей. Своих дел по горло, а тут повязан по рукам и ногам…

Михаил ворчал, но на уговоры поддавался. Жена приходи из церкви умиротворенная, поспешно бралась за брошенную работу.

На крещение Евгения, а было это чуть больше года назад, условилась идти с тетей, для храбрости. Про себя тетя с гордостью говорила: «Мы – староверы!», в православную церковь захаживала, и племянницу привела в городской храм Воскресения Господня.

Евгения вошла, вдохнула запах ладана и воска и замерла на месте. Ни икон, ни убранства она в тот раз не рассмотрела. Ей показалось вдруг, что пространство течет, густое, над головами прихожан, и собирается там, впереди, устремляется вверх, образуя молочно-белый полог.… Вероятно, объяснила она себе позже, это был кадильный дым в полосах света, что лились от высоких окон.

Служба закончилась, люди двинулись к выходу, оттеснили их к церковной лавке. Там продавались свечки, крестики, книги и разноцветные иконки. Евгении сразу приглянулась одна, и хотя тетя сварливо шептала: «Дорого!», она купила. И еще крестик, серебряный, самый красивый. Крестика тетя не видела, она спорила со священником. Он терпеливо выговаривал ей, что надо было прийти не к концу службы, а к началу. Она возражала, что прекрасно можно молиться и дома. Устав от спора, священник сокрушенно вздохнул:

– Гордыня у вас, матушка, непомерная…

В церкви уже собрались те, кто решил креститься. Родители с детьми, одного малыша крошечного принесли. Переминались у стены два крепких бритоголовых молодца с золотыми печатками на пальцах. Как елочка в лесу, стояла девушка в зеленом. Волосы распущены. Красивая, а взгляд страшный, пустой.… За ее спиной выжидательно замер пожилой мужчина, он опирался на трость.

Тетя взялась пихать Евгению в бок, шипя:

– Давай, иди вперед! – а та потихоньку ускользнула от нее на другой край.

Евгения и так чувствовала необычайное смятение и беспокойство, даже зубы постукивали, а тут еще тетя…

Крещение проводилось неполным чином, без водного погружения. Детишек ставили в небольшую купель, трижды обливали сверху. Взрослым же наклоняли головы, поливали из ковша.