Ольга Куранова – Нулевой Архетип (страница 29)

Реннар смотрел на нее с улыбкой, словно слова Кейн казались ему забавными:

– Разумеется, я не собираюсь вырывать узел Земли из общей схемы. В этом нет необходимости. Точка расщепления – это любой узел Земли. Достаточно только добавить еще один и разместить его над Грандвейв.

– Речь не о настольном светильнике, а о схеме в масштабах целой планеты, – сказала Кейн. – Никто не знает, как она устроена, не осталось даже записей, о том, как ее создали, каким был ее первоначальный рисунок. Тем более неизвестно, насколько он изменился сейчас. И вы хотите его переделать? Добавить еще один узел? Вы представляете последствия того, что может случиться?

Речь шла не просто о расщеплении одного или двух схематиков, хотя даже такое вмешательство могло быть опасным, а о том, чтобы изменить саму схему. Добавить новый узел означало повлиять на все остальные узлы и на все каналы, которые их соединяли.

– Вы, дочь моя, – немного помолчав, сказал Реннар, – живете в заблуждении. Вы верите, что если схема Земли навсегда останется под Грандвейв, вдали от летающих платформ и горных городов, все будет хорошо. Я не виню вас, вы просто не знаете, что происходит.

– Не сомневаюсь, вы сейчас расскажете мне, – стараясь говорить абсолютно бесстрастно, произнесла она.

– Схематики появились после Первой Катастрофы.

– Во время Первой Катастрофы, – поправила его Кейн. – Самых первых схематиков породила Земля.

Во время активации схема Земли не просто выбросила колоссальное количество спирита, она еще и прорастала в людей, превращая их в фантомы тысячами за считанные минуты. Ни один другой медиатор и ни одна другая схема не прорастали так.

Что-то изменилось в выражении лица Реннара после ее слов, словно Кейн сумела задеть что-то в нем. Каким-то образом сделала больно. Впрочем, он очень быстро взял себя в руки:

– Да. Самых первых породила Земля. Точнее, нестабильность ее схемы. И эта нестабильность все еще действует, просачивается сквозь Грандвейв.

– Исключено. Превращение в схематиков не связано с Землей. Дело исключительно в сверхсовместимости человека и…

– Я не отрицал связи схематика и схемы, – с легким раздражением перебил Реннар. – Я говорю о том, что рождается все больше сверхсовместимых. Дослушайте до конца.

Больше всего ей хотелось не слушать его дальше, а закончить разговор, но Кейн не могла позволить себе такую роскошь. Баланс сил все еще оставался на стороне Реннара.

Хотя если бы «Алая дева» не держала их корабль в прицеле, Кейн не стала бы слушать этот бред.

– С момента Первой Катастрофы сменилось четыре поколения, – продолжил он. – Сначала люди ушли в горные города вроде Цитадели, потом заселили воздушные платформы. В первом поколении выживших было всего четверо схематиков. Во втором – восемнадцать. Семьдесят четыре в третьем, сто девятнадцать в четвертом. За последние пять лет подобных случаев уже двести семь.

– Лжете. Вы не можете знать, сколько схематиков было в первых поколениях.

– Я сын господа, дочь моя. Я никогда не лгу. Схематиков становится все больше. И если схема Земли не станет стабильной, если наверху не появится точки расщепления, через несколько поколений в мире не останется больше людей.

После его слов Кейн почему-то представила это очень ярко: опустевшие воздушные платформы, опускающиеся все ниже и ниже, и Цитадель, зияющую провалами черных окон.

Абсолютно несвоевременные мысли.

– Мне полагается верить в вашу статистику?

– Верьте в Бога, дочь моя, – равнодушно пожал плечами Реннар. – Статистика – просто цифры, но эти цифры правдивы.

– Как вы можете быть в этом уверены?

– Я собирал ее сам. Все четыре поколения.

«Вы больной», – хотела ответить ему Кейн, но слова почему-то застряли у нее в горле. Она смотрела Реннару в глаза – абсолютно спокойные, выцветшие глаза, и ей было страшно.

– Вы не верите мне и не поверите, пока не убедитесь лично, – сказал он. – Хорошо, пусть будет так.

Он аккуратно убрал руки со стола, встал с кресла, и Кейн только тогда почувствовала присутствие нового спирита. Такого, с каким она никогда не сталкивалась раньше. Щит возник перед ней почти сам собой, как инстинктивная реакция на опасность.

Реннар не отреагировал.

Непонятный, неопределимый спирит тек от него, из него, словно из провала, будто бы сквозь щит и сквозь Кейн.

– Я буду защищаться, – предупредила она, надеясь, что голос прозвучит твердо, но он все-таки дрогнул в конце.

– Не будете, дочь моя, – возразил ей Реннар. – Это изначальный архетип. От него нет защиты, – он неспешно сунул руку в карман, извлек на свет небольшой кривой нож. Острое лезвие матово блеснуло. – Смотрите внимательно.

Нож прочертил по ладони Реннара узкую красную линию, от которой Кейн не могла отвести взгляда.

– Жертва, – услышала она, и мир погрузился в черноту.

Когда Стерлинг увидел одинокую ладью, отделившуюся от «Алой девы» и направившуюся к «Сильверне», он спросил:

– Похоже, вы решили договариваться вместо того, чтобы требовать. Не самое умное решение. Красавица Анна не склонна идти на компромиссы. Иначе она никогда не пошла бы против меня.

– Падре и не собирается договариваться, – равнодушно протянул Механик, словно его совершенно не волновало происходящее. – Если ему надо, он заставит и все.

– Тогда ему стоило взять с собой больше людей. Пока я вижу только одного потенциального заложника.

– Внешность обманчива, никогда не слышал? – фыркнул Механик. – Реннар – тот еще старый лис. Он может о себе позаботиться.

То, как было произнесено это «старый» показалось Стерлингу странным. В конце концов, священник выглядел немногим старше их обоих.

Ладья подошла к погрузочной части «Сильверны» и залетела внутрь.

– Предположим, ему удастся договориться с Анной. И что будет со мной? – Стерлинг всегда гордился своим самообладанием, он сумел задать вопрос небрежно, не показывая, что ответ имел для него значение.

Механика это явно не слишком волновало:

– Не знаю. Мне, откровенно говоря, все равно. Может быть, я просто оставлю тебя здесь. Может быть, заберу на «Алую деву». А могу и за борт выбросить, – он усмехнулся. – Я всегда ненавидел богачей, я не говорил?

– Все дело в том, что вы никогда не были одним из нас. Но это можно исправить, – как бы между прочим ответил Стерлинг.

– Решил поторговаться за себя? – Механик лениво запрокинул голову и прищурился, словно сытый кот. Стерлинг ненавидел его в этот момент больше, чем когда-либо:

– Я мог бы требовать и угрожать, но деньги всегда решают проблемы лучше.

– Тогда тебе повезло. Падре любит деньги, они нужны ему для Церкви. На алтарь или какую-то такую же ерунду.

Что ж, это многое объясняло. Возможно, главным для священника и было заполучить Кейн, и «Штанзу» Реннар использовал просто, чтобы загнать «Сильверну» в ловушку, но ни одни цели не исключали дополнительных возможностей заработать.

Стерлинг даже готов был заплатить ему, сколько потребуется. В конце концов, это мелочи, раз уж речь зашла о выживании.

Взять реванш можно будет позже. Главным было вернуться в Цитадель.

Он не стал больше ничего спрашивать, предпочитая переждать, и Механик тоже молчал, отстукивая какой-то странноватый ритм по подлокотнику кресла.

Время тянулось медленно, и снаружи ничего не происходило. Разве что проплывал мимо какой-нибудь незначительный осколок спирита.

Крылья – защита «Сильверны» – заставляли ее стекла отсвечивать, и невозможно было понять, что происходит на корабле. Стерлинг не видел ни Атреса, ни Кейн с Реннаром, и даже представить не мог, как шли переговоры.

Наконец внутри гондолы что-то вспыхнуло, настолько ярко, что свет лучами вырвался из окон. Видимо, переговоры все-таки не сложились.

– Это Анна? – предположил он.

– Не-а, – Механик подался в кресле вперед, и его пальцы сжались на подлокотнике. – Нет, это падре. У училки на такие фокусы кишка тонка.

Немногим позже ладья вновь вынырнула из грузового отсека, и на сей раз Реннар в ней был не один.

– Они без сознания?

– Ага. Падре не любит убивать лично. Заповеди запрещают, – Механик легко вскочил с кресла и кивком указал на выход из рубки управления. – Пошли. Проверим, насколько я прав.

Несмотря на легкий тон, Стерлинг понимал, что эти слова не были просьбой.

Кейн снилось море. Оно расстилалось прямо у ее ног – серое, свинцовое и очень холодное. Над морем гулял ветер, и его свист в ушах рассыпался на какофонию Сонма, за которой едва слышно шептал Нулевой Архетип. Кейн стояла босиком, в белом простом платье, и яблоко в ее руке казалось пронзительно красным.

Что-то было не так с ним, словно бы осталась только видимость – тонкая кожица, под которой уже крутились шестеренки какого-то совершенно нового, неведомого механизма. Словно бы точка смещения пыталась измениться, стать чем-то другим. Чем-то, чем она должна была быть изначально.

Иногда, словно очень издалека, обрывками, отдельными словами ветер доносил голос.

…мнишь… помнишь… ты хотела увидеть…

Кейн смотрела вперед, знала, что ей нужно проснуться, и не могла вспомнить почему.