Ольга Ковалевская – Привет, Фрида! (страница 6)

Я во всех деталях помню квартиру, где мы жили с родителями. Простая и теплая. У меня была своя комната — мой маленький мир, моё маленькое счастье. На стене висел календарь с рыжим котом, на шкафу, который перекочевал из бабушкиного дома, коллекция наклеек из вкусно пахнущих жвачек…

Фрида, мне так грустно, что этой квартиры больше нет. Она, конечно, существует, но в ней живут чужие люди, теперь это их мир. Не знаю, смогу ли я ещё раз войти туда… Впустят ли новые жильцы?..

Со смертью родителей умер и дом. Ведь настоящий дом это не стены и потолок, а люди, любимые люди… Нет, я не пойду туда, моих людей там нет.

Ладно, не будем о грустном, подруга, всё же мы летим на Родину!»

Самолёт начал снижение. Ри прильнула к иллюминатору, как в детстве, когда они с родителями летели в Крым. Ей было лет десять, и недавно умерла прабабушка. На поминках люди говорили — царствие небесное, рабе божьей, ушла к Всевышнему. Тогда Айрин, ковыряясь ложкой в рисовой поминальной каше, пыталась представить себе, как же прабабка могла попасть на небо, если её закопали в землю.

В первый раз в самолёте, увидев белоснежные плотные, как пастила, облака. Айрин поняла — вот оно, царствие небесное! И Всевышний где-то здесь, восседает на золотом с алмазами троне! Души умерших поднимаются к нему с Земли, и он серьёзно так спрашивает — был ли человек хорошим при жизни или грешил иногда, а потом раскрывает врата в чудесный белый город. И тогда ей очень сильно захотелось, чтобы все умерли поскорее и попали в это царствие, она даже рассказала об этом родителям. Мама только ахнула в ответ, перекрестила дочь три раза и заставила сплюнуть через левое плечо. Видимо, не помогло…

Родители попали в аварию, когда Айрин едва исполнилось двадцать. На скользкой дороге отец не справился с управлением — бах и всё. Врачи уверяли, что они даже не успели испугаться — смерть наступила мгновенно. Но было ли Айрин от этого легче?.. Она винила себя. Долго. Вспомнила желание поскорее умереть, и что некачественно сплюнула через плечо десять лет назад, перепутав левое с правым. Потом решила, что это наказание ей за грех детоубийства — хотела отравиться таблетками, которые ей выписал психотерапевт, но Тео вовремя её обнаружил.

Самолёт сделал круг над аэропортом. Там, внизу, всё было серым — январь выдался скупым на снег. После ярких красок Средиземноморья Ри показалось, что она смотрит на новенькую раскраску, над которой ещё не потрудился художник с цветными карандашами. Тёмно-серые контуры зданий, голые ветви деревьев, чёрно-траурные ленты шоссе.

«Родина

Еду я на родину

Пусть кричат: уродина…»

В голове Ри голосом солиста ДДТ зазвучала песня. Заложило уши, стало тяжело дышать.Она отвернулась от иллюминатора, изо всех сил вцепившись в подлокотники кресла.

— Вам плохо? Вот, возьмите воды, — стюардесса протянула Ри пластиковый стаканчик.

— Спасибо, — Ри залпом выпила воду. — Порядок… В родном небе уже не страшно.

Самолёт приземлился. Пассажиры вяло похлопали в ладоши и вскочили со своих мест, включая телефоны. Ри тоже встала, ей хотелось поскорее выйти — от спёртого воздуха в салоне разболелась голова, щеки и глаза горели.

Люди толпились в проходе, двери никак не открывали. Ри оказалась зажата между пышногрудой блондинкой, пахнущей всеми духами из дьюти-фри, и мужчиной, держащим на руках ребёнка лет двух, который проснулся под конец полёта и не переставая орал.

— Любимый, я приземлилась, скоро буду, — блондинка смачно чмокнула прямо у уха Ри. — Соскучилась страшно, Артурчик, готовься!

Услышав это имя, Ри дёрнулась и невольно обернулась. Нет. Это не её Артур. Её Артур не мог бы влюбится в такую. Он любит худых и не таких грудастых.

«Господи, с чего я взяла, что это мой Артур? Мой… Ха, не успела ступить на родную землю, а уже старая любовь в голове. Я вообще не знаю, что с ним. Не мой он. Не мой…».

Ри прикрыла глаза и помотала головой, прогоняя навязчивые мысли. Толпа двинулась к выходу. Наконец-то.

Новый аэропорт оказался просторным и светлым, только девушка-офицер на паспортном контроле подпортила впечатление: работа у неё такая — смотреть на всех с подозрением. Её «добро пожаловать» прозвучало неискренне и даже враждебно. Ри, словно чувствуя вину за то, что столько лет не была в родной стране, разволновалась и выронила паспорт. Пару мгновений, которые показались вечностью, она не могла поднять его с пола, уложенного вымытой до блеска бежево-серой плиткой.

— Женщина, проходите. Не задерживайте очередь! — скомандовала из окошка «доброжелательная», ещё раз окинув подозрительным взглядом.

Всё. Аэропорт позади. Ри стояла на автобусной остановке, переминаясь с ноги на ногу — тонкие кроссовки подходили для средиземноморской зимы, здесь же они считались, скорее, летней обувью. До отправления ещё полчаса. Чёрт, с одеждой, конечно, вышло по-дурацки!

— Миленькая, что ж ты раздетая такая? С луны свалилась, что ли?

Ри обернулась, поднимая воротник пальто. Кто там? Вроде не было никого.

— Это вы мне?

Старушка в сером добротном пальто с каракулевым воротником и вязаной шапке с брошью-совой сняла с плеч пуховый платок и протянула его Ри.

— А кому ж ещё?! Только ты здесь и стоишь. Дрожишь как осиновый лист. Накинь на голову, не то уши отвалятся, вон уже какие краснючие. Автобус минут через десять прибудет. Там отогреешься.

— Я в порядке… — Ри прикоснулась ледяными ладонями к ушам — они и правда горели, то ли от холода, то ли от головной боли, которая не унималась ещё с самолёта. — Хотя… Не в порядке. Забыла, что в январе здесь холодрыга.

Она накинула мягкий, невесомый платок, убрав под него волосы, и завязала вокруг шеи — в миг стало теплее, словно ласковые мамины руки погладили её по голове.

— Спасибо вам, и правда, так намного лучше, — Ри улыбнулась, приложив правую ладонь к сердцу. — Я не с луны, я с юга, как птица перелётная. Только они туда летят зимовать, а я, наоборот…

— А вот и автобус. Пойдем, миленькая, — старушка ловко подхватила свою сумку на колёсиках и подтолкнула Ри к открытым дверям автобуса. — Иди на задние места — там и поспать можно.

В салоне было тепло и приторно пахло ванильным ароматизатором. Желающих уехать вечером из аэропорта в город В оказалось немного, не набралось и половины

автобуса — и, слава богу, младенцев среди них не было — поэтому, как только все расселись, воцарилась тишина.

Ри устроилась на последнем сидении у окна, старушка рядом с ней, словно не хотела оставлять её одну.

— Вот, возьмите, ещё раз огромное спасибо! Вы спасли мои уши, — сняв с головы пуховый платок, она протянула его хозяйке. — Такой тёплый и нежный. Мне, почему-то, мама вспомнилась…

Ри всхлипнула, достала из кармана пальто салфетку и промокнула глаза.

— Ты к родителям едешь, милая? — старушка зашуршала целлофановым пакетом и вынула из него несколько конфет. — С моими зубами только сосульки и можно, угощайся.

— Барбариски? Мамины любимые… — Ри зажала конфету в ладони. — Еду навестить. На кладбище… Заждались они с папой меня. Я плохая дочь.

Она отвернулась к окну, вжала голову в плечи, словно хотела уменьшиться, исчезнуть от стыда, что жила себе свою жизнь за тридевять земель, а они были здесь одни почти двадцать лет…

За могилой ухаживали чужие люди за небольшую плату, даже цветы свежие приносили по церковным праздникам. Чужие люди. А родная дочь должна была «топором» по башке получить, чтобы взять чёртов билет на самолёт. Конечно, кому же теперь плакаться, как не маме с папой? Странно, но они сейчас младше неё получаются — погибли за год до своих сорока, ровесники, со школьной скамьи вместе, рука об руку. Наверное, им повезло, что в машине тогда вдвоём были — в царствие небесное так и вошли, рука об руку…

— Не кори себя, милая, — старушка погладила Ри по спине. — У каждого есть множество причин уехать и множество причин не уезжать. Каждый делает выбор, единственно правильный для него. Тогда ты не могла поступить иначе — очень страшно было остаться одной. Они то вдвоём, им хорошо, хоть на этом свете, хоть на том. И любовь их к тебе меньше не стала, помни об этом, и не вини себя, милая, не вини…

За окном пролетали раздетые деревья, фонарные столбы и редкие дома, Ри сквозь застывшие в глазах слёзы смотрела в тёмноту январского вечера и мочала — говорить больше не хотелось… Хотелось ворваться с мороза в тёплую уютную квартиру, скинуть обувь у двери и вбежать на кухню, где мама разливает по тарелкам горячий суп, а папа читает ей вслух какую-то взрослую книгу… Ри заплакала. Тихо, благостно. Ей вдруг стало легче — они же там вместе, и нисколько не винят её. Они её любят.

Автобус въехал в город около полуночи, Ри беспокойно дремала, прислонив голову к окну.

— Прибываем на остановку «Вокзал» через четверть часа, — хриплый голос водителя внезапно зазвучал из динамиков у потолка. Ри, вздрогнув, выпрямила спину, потерла глаза и уставилась в окно — вот он, её город! Старушки рядом не было, наверное, вышла раньше.

Автобус мчался по пустынным улицам и проспектам, припорошенным грязным не по-зимнему скудным снегом. На обочинах деревья беспорядочно махали голыми ветвями, будто звали на помощь. В сонных окнах домов почти не было света.

Город не изменился. Двадцать лет назад Ри уезжала из тёмного и пустынного, в такой же и вернулась.