Ольга Кипренская – Лихолетье (страница 6)

— Вот смотри, чтобы заговорить простую кровоточащую рану, без яда и гноя, нам нужен вот мешочек. Тут сбор, но можно и по отдельности, сейчас покажу, где растёт и как брать правильно. Первое и самое верное – кровохлёбка, она почти везде есть…

Он слушал очень внимательно, послушно шепча вслед за мной слова лекарского наговора. И я не заметила, как повела его в лес, искать сбор. Время сейчас правильное, травы в самой силе. В четыре руки быстро наберём, всему посаду до следующего сбора хватит.

А про то, что нам лучше не видеться, я ему завтра скажу. При встрече.

Но я так ничего на другой день и не сказала. И на следующий не сказала…

Своё ремесло показывала, воинскому делу потихоньку училась. Многому княжич меня, конечно, не учил, так, по мелочи: как от удара увернуться, как блокировать, как руку с мечом перехватить, как стоять правильно и угадать, как и куда бить собираются. Да на этом всё. Больше я ему рассказывала о ранах, о том, как болезнь смотреть, отличать, какого она роду-племени, а ещё определить по человеку, что болен, а храбрится. Часто бывает, болеет, сильно болеет, а держится молодцом. Если вовремя не понять, то до беды недолго, можно и не успеть вылечить. Ну и наоборот надо знать, есть и такие, которые по любой занозе вой поднимают, будто руку отрубили.

А больше гуляли и разговаривали. Порой даже не разговаривали, так, ходили просто. Я собирала травы, а он был рядом, держа мешочек наготове. А потом...

— Вот, держи, — как-то при встрече он смущённо, глядя в сторону, сунул мне в руку маленькое медное колечко.

— Зачем это? — удивилась я, и дыхание перехватило. Красивое колечко, камушек небольшой, розовый, кругленький. Загляденье просто. Только не дарят колечки просто так, бусы да ленты дарят, а кольца — нет…

— Да так, — ещё больше смутился княжич. — Носить будешь, обо мне вспоминать. Камушек розовый приметный, на тебя чем-то похож, такой же пригожий и ясный.

— А ты куда-то уезжаешь? — спросила я, и сердце нехорошо кольнуло. Ну да, о чём это я? Я хоть и воеводина дочка, и земля эта моя по праву, ну пусть не моя, а батюшкина и братова, князь над нами только для порядку стоит, но он же княжич! Да и повела себя совсем неправильно, как только папка не узнал… Узнает – как есть прибьёт! А если и не прибьёт, в тереме запрёт, буду сидеть как благопристойная девица, узоры эти опостылевшие вышивать, и никаких занятий с братьями, трав, прогулок вольных.

— Княжеское дело, оно такое, ратное, — парень вздохнул. — С князем-батюшкой поедем, говорят, на окраине озоровать начали, приструнить бы. Воевода со старшим сыном тоже с нами поедут, они эти земли лучше знают. Завтра с утра и выдвигаемся.

— Я буду ждать, да поясок обережный передам, матушка ткать учила, — пообещала я, надевая колечко на безымянный палец правой руки, чётко понимая — глупость делаю, глупость, о которой пожалею, сильно пожалею. Но потом. — Только возвращайся скорее, ладно?

— Обещаю, — твёрдо сказал он и неожиданно меня обнял… ***

Очнулась я ближе к полудню. За окном стояла белая снежная хмарь. Плечо блаженно не напоминало о себе, из горницы доносились голоса детей и звонкий голосок Медвяны, нараспев тянущий игровую считалочку. За стеной была тишина. Интересно, братья уже встали, или их тоже отваром так придавило, что спят, как медведи в берлоге?

Сон ускользнул, едва я глаза открыла. Они всегда так: сколько ни старалась запомнить, ничего не выходило. Матушка считала, что это оттого, что я ничего не помню из прошлого, а сны оттуда идут, вот по пробуждении и забываю. Только пока сонная одурь не прошла, чувствуешь сковывающий страх или тоску. А сейчас горечь такая, будто обидел кто-то очень близкий…

Я мельком глянула на колечко на левом мизинце. И с чего я про него вспомнила?

Красивое, с круглым розовым камушком. Конечно, воину кольца ни к чему, но я носила, там, где оно не шибко мешает. Не помню, откуда оно у меня. Когда меня нашли, у меня и было всего: куколка-мотанка и колечко. Значит, дорого оно мне, от близкого человека досталось. Вот и ношу. Может, и вспомню когда, откуда оно.

Я поудобнее устроилась на подушках. Завтра метель утихнет, и я схожу в лабаз. А пока спа-а-ать.

Глава 4

Но ни завтра, ни послезавтра отправиться в путь мне так и не удалось. Метель разбушевалась, и за окном стояла белая колючая стена. Плечо ныло, болело, дёргало, я даже боялась, что загноится, но обошлось. Лют и Лунь тоже шли на поправку, но медленно, гораздо медленнее, чем могли бы. Они ж не совсем люди, на них всё заживает, как на собаке. Точнее, как на волке.

А может, еды не хватало. Таким, как они, мясо было просто необходимо, особенно больным. Хоть и велела матушка им побольше класть, парни половину оставляли. Вроде и понимают, что чем быстрее они встанут, тем легче нам всем будет, но…

Наверное, это даже хорошо, что детей у нас пока немного осталось: если бы больше — точно не прокормили по такой зиме. В доме пока обреталось трое.

Руяна мы нашли года четыре назад, лет двенадцать ему тогда было. Лунь с охоты притащил беспамятного, еле выходили. Что с ним случилось — не говорит, утверждает, что сам шёл, шёл да заблудился. Только не бывает у заблудившихся таких рубцов на спине, как от плетей, и потёртостей на запястьях, как от верёвки. Но не хочет говорить — его дело. От изгоев выдачи нет, и прошлая жизнь значения не имеет.

Потом долго никого не было, а этим летом сразу трое: совсем крошечная девочка Серка. Годика два всего, не больше, в оборванной рубашонке с куколкой в руках. Не знаю, как она очутилась в лесу и за какую провинность. Может, из-за того, что слабенькая уродилась да отставала немножечко: в два годика едва-едва ходила и совсем не говорила, только в лица всем заглядывала грустными голубыми глазёнками — не заругают ли её, не бросят, не выгонят? Очень шума боялась, первые дни так и просидела в уголке, куколку прижимая. Как отошла немного, её кузнец и забрал — Светана давно о девочке мечтала. Да и матушка уверяла: выправится девчушка, точно выправится, время только нужно. У кузнеца Серка прижилась и заметно повеселела и покруглела, даже лопотать потихоньку стала.

Потом Еленья нашла двух братьев погодков лет пяти-шести: Бажена и Некраса. Что с ними произошло, они не помнят точно. Говорят, дома голодно было, а папка с ними в лес по грибы пошёл, вот они и потерялись, искали папку, искали, да и не нашли, заснули под кустом, потом снова искали и звали, а потом тётя их нашла и в дом привела.

Медвянка прикипела к ним всей душой, мальчишки оказались понятливыми, смышлёными, ласковыми и очень голодными. Лекарка только слёзы утирала, лишний кусок хлеба им подсовывая. Медвянка – она у нас такая, она и Серку нянькала, а как малышку забрали, тосковала очень. Дети тоже привязались и ходили за ней хвостиками, только иногда просились к папке и мамке. Матушка только глаза прятала: и не скажешь, да по всему видать — не просто так они потерялись, не от хорошей жизни их в лес завели. Может, и вправду заблудились, да только вот как проверишь?

Так и жили они у нас, Медвяне на радость.

Наконец, через два дня под вечер, метель стихла, и снег блестел на земле, как волшебное покрывало, сотканное из тысяч звёздочек, а сверху — бездонное чёрное небо, глубокое, тоже со звёздами, низкими, зимними, и месяц яркий, с огромным желтоватым ореолом — на хорошую, сухую да ясную погоду.

Мы с матушкой долго стояли на крыльце, глядя на этот месяц, зацепившийся за верхушки елей. Тишь да благодать, век бы стояла. И мороз не сильный, так, пощипывает слегка.

— Вот с утра, как только полуночные петухи пропоют, и пойду. Видишь, распогодилось, — решила я.

Матушка кивнула, плотнее кутаясь в покрывало.

— Так-то оно так, только… — она зябко передёрнула плечами. — Всё равно не хочу тебя одну отпускать.

— Да ладно, я же просто туда и обратно с собакой, ничего со мной не случится, — весело возразила я. — Плечо почти зажило, ноги целы. Если Люта и Луня ждать, то ты знаешь…

— Знаю, — отмахнулась она. — Можешь не повторять, а всё-таки неспокойно на душе. Неправильно всё как-то, да и… да ладно, иди отдыхай. Вставать рано.

Матушка развернулась и быстро ушла в дом. Ой, недоговаривает что-то ведунья, недоговаривает! Но и спрашивать бесполезно, точно знаю.

Я ещё немного постояла и пошла в избу. Матушка права: тут спать осталось всего ничего.

Рассвет застал меня уже в лесу. Широкие лыжи скользили по твёрдому насту, снег слежался, был плотным — ехать одно удовольствие. Сзади тащились привязанные к поясу верёвкой огромные салазки, вокруг меня дурниной туда-сюда носился пёс Таш, разгоняя застоявшуюся кровь. Лапы огромные, шерстяные, в снег глубоко не проваливается. Пусть бегает. В деревне гулять особо негде, да и выпусти такую в метель — потом не докличешься, вот чаще в сарае запертые и сидят всей стаей.

А сейчас псу раздолье: бегай, лесную зверюшку облаивай, в снегу купайся. Аж завидки берут.

«Так-то я и засветло до избушки доберусь», — думала я, смотря на поднимающееся из-за елей солнце.

— Таш, не отставай! — я махнула рукой и покатила с пригорочка. Вон там сейчас ещё молодой лесочек пройти, да на лосиную тропу выйти и прямиком до избушки. До ночи точно дойду. Охотники, они больше по притоку реки Белой идут, а потом по ручью — так оно проще, и не заблудишься. Но дольше, точно до ночи не успеть.