Ольга Кипренская – Лихолетье (страница 7)

До избушки осталось уже совсем ничего, как внезапно пёс метнулся в сторону, исчез среди кустов, вспугнув стаю мелких птичек.

И залаял.

— Что это? Сюда, сюда, ко мне! — позвала я. Пёс не откликался, а лай перешёл в вой. Как на покойника.

Я свернула с тропы и тоже ломанулась сквозь низкий кустарник, на ходу развязывая узел верёвки с салазками да бросая её в кустах по пути — ничего, потом найду.

Что ж там такое? Человек? А может, наоборот, дичь раненая. Да нет, на дичь он по-другому.

Значит…

Человек. Точно человек.

Воин, крепкий, рослый, без бороды, что редкость. Одет добротно, но просто, в кольчуге, но без шлема, зато в шапке, и волосы из-под неё пробиваются. Он лежал на боку, согнувшись, а рядом валялась сломанная рогатина. Поляна вокруг него была залита кровью и затоптана, а вот кем… это следы человеческие, а это… Я присела и положила ладонь рядом с огромным отпечатком копыта. Вепрь? Странный вепрь, и копыто чересчур большое, нет в нашем лесу таких чудищ, и шаг странный…

Хотя сам, может, расскажет, если жив. Почему один? Почему его бросили? Тут ещё пять-шесть мужчин крутилось, судя по размеру шага, и следы их разбегаются в разные стороны, как у вспугнутых зайцев.

Я подошла к воину и присела на корточки, аккуратно дотронувшись до шеи.

Жив!

Сердце бьётся ровно, дышит. Если не замёрзнет — быстро выправится.

Собака крутилась следом, поднимая хвостом ледяную крошку.

Я попыталась приподнять мужчину. Тяжёлый, очень тяжёлый, боль раскалённым шилом отдалась в плече, вся рука тут же занемела, и я опустила его обратно на снег.

Крови было много, но вроде всё цело, значит, не его. По крайней мере, не вся его. Ран открытых нет, на ногах разве что немного, вон как штанины бурым напитало, переломы… а кто его знает, раздевать и смотреть надо. Здесь не разденешь, значит, надо тащить в избушку.

Как же тебя дотащить, а? Точно, салазки!

Я аккуратно опустила ему под щёку свои варежки и развернулась назад — искать сани. Весит он поменьше лося, да только как тушу его не сложишь, а значит, надо ещё что-то придумать, чтобы ноги не волочились. Лапник подстелить, пусть половина воина на салазках едет, половина на лапнике. Всё лучше, чем из сугробов его щегольские сапоги вылавливать.

Но топорик есть, елей полно, это я быстро сделаю. Если б не рука, было б ещё быстрее.

Кабан, если и был рядом, то, скорее всего, ушёл. Они чувствуют человека, чувствуют собак, лишний раз предпочитают не связываться. Но дикая свинюшка сейчас волновала меня меньше всего: до избы версты две, от силы три, но попробуй-дотащи ещё! Мороз крепчает, темнеть скоро будет. И так задержались.

Ну ладно, всё равно умирать не брошу. Особенно замерзать в лесу.

Я с трудом перевалила тяжёлое бессознательное тело на салазки, обвязала его верёвкой, чтоб не упал ненароком по дороге, и потащила к избушке.

Таш с чувством выполненного долга бежал следом.

Уж если и не выживет, то лучше пусть в избушке, пусть там, в тепле, а не здесь, на морозе! Нельзя на морозе…

И ещё… следы. Чем больше я их вспоминала, тем больше мне хотелось бежать отсюда как можно дальше. Не вепрь это. Не кабан, хоть и очень похож. Но размах шага, прыжок, цепочка следов… Полное ощущение, что эта неведомая тварь передвигалась на двух ногах.

На двух ногах с огромными копытами, больше человеческой ладони…

А если у нас в лесу завелось такое, то самое разумное — дать быстрее дёру и запереться в избе до наступления ночи. А ещё разумнее — бросить бессознательного и бежать. Я закусила губу: ещё посмотрим, кто кого.

Успеть бы до темноты.

Не успели.

Начало смеркаться, и опустились густые лесные сумерки. Хорошо, что снег вокруг, поэтому темень такая светлая: от месяца свет снег отражает, и только тени густые под деревьями лежат.

Избушечка выделялась на фоне леса ещё более тёмным силуэтом, и я обрадованно выдохнула. Не заплутала, уже хорошо.

Она стояла на брёвнах, точнее, на огромных пнях, приподнимаясь над землёй. Небольшая, нам троим едва хватало места, но добротная: с маленьким очагом и с небольшим окошком, забранным бычьим пузырём, и крепкими ставнями, запирающимися не только снаружи, но и изнутри. Она вообще крепкая, основательная, дверь низкая, чтобы тепло не выпускать, крыша крыта дранкой, внутри немного припасов, запас дров, трав лечебных и чистых тряпиц.

Чуть дальше холодный лабаз, тот вообще высоко, на приставной лестнице лезть надо, зато ни зверь, ни мышь не залезет. Хотя, мышь тот ещё зверь… в чём-то похуже волка.

Теперь самое сложное – втащить мужчину наверх! Да, всего три ступени, но рука почти полностью перестала слушаться, а тяжести в ней будто прибавилось!

И тут в лесу раздался вой, но не волчий, а не знаю, чей. Протяжный, но при этом хриплый, дребезжащий, незнакомый. А потом снова, но уже ближе. Таш зарычал.

Вой придал сил, и я рывком перевалила найденыша через порог, он упал на меня, придавил, но я быстро вывернулась и волоком оттащила его к дальней стене.

— Таш, ко мне, сюда! — позвала я. Пёс стоял у входа и угрожающе скалился в темноту, припав на передние лапы. — Быстрее, в дом.

Обычно собак в избу не брали, им и на улице под занавесом у дровницы неплохо было, но сейчас одного я его тут точно не оставлю!

Рыкнув напоследок, пёс в один прыжок залетел наверх. Я втянула в избу короткую лестницу и захлопнула двери, для верности заперев не только на крючок, но ещё и на засов.

Кто там знает, что за тварь воет. Целее будем. Явно целее.

Ощупью зажгла коптилочку, потом очаг. Попыталась переложить «находку» на лавку — бесполезно, мне не поднять, рука совсем отказала, все силы ушли на то, чтобы его сюда затащить.

Но… ничего с ним не будет, и так полежит. Не замёрзнет: пол высоко, холод от земли не достанет, а сейчас ещё и жар от очага вниз пойдёт.

— Таш, подвинься, мешаешь, — я толкнула пса в бок. Мда, все-таки тесновато нам тут! И этот ещё… раскинулся почти на половину избы, пройти не даёт.

Я достала из-за печки овечьи шкуры, которыми мы лавки перед сном застилали, и свалила рядом на пол. Пёс подумал и запрыгнул на лавку, посчитав, что если эти два идиота решили спать на полу, то и пусть себе. Он умный, он удобно ляжет.

С трудом подсунула под беспамятного шкуры и принялась стаскивать с него одежду, проклиная всё на свете. Хуже всего далась кольчуга, двойного плетения, дорогая, красивая, но тяжёлая, холодная и длинная.

Пока стащила - вымокла, как в бане, а рука так и вовсе повисла плетью.

Вот бросила бы в лесу и горя не знала, но… я вздохнула. Меня же не бросили. Вот и я не брошу.

— Помог бы лучше, — попрекнула я пса. Тот демонстративно зевнул.

Ну и ладно. Я принялась осматривать беспамятного, как Ягда когда-то учила.

Так, что мы тут имеем? Есть обморожение, но не сильное, само отойдёт и следов не останется: руки и ноги целы, голова тоже цела. Не совсем, правда, вон какая шишка, оттого, видать, и беспамятный. Живот цел, хоть на боку и синяк, ноги поранены, но не сильно, ничего важного не задето. Вроде. Все равно всего осматривать надо и внимательно.

Я аккуратно ощупывала всё, нашептывая слова заговора, как учила матушка, начиная с головы и шеи, как делала уже не раз, залечивая мелкие раны Люту, Луню и даже Руяну, который каким-то образом умудрялся залезть куда не надо и с этого “не надо” упасть.

Только… когда я проводила рукой по его обнажённой коже, по телу разливалось странное тепло и щекотало кончики пальцев. Мне было… приятно. Неловко и стыдно, но приятно. Дыхание сбивалось так, что я пару раз запнулась на заученном заговоре, а в груди стало тесно и душно.

Вдох-выдох. Вдох-выдох. Что со мной? Никогда такого не было! Всего лишь человек! Хворый, беспамятный, незнакомый. А у меня туман в голове какой-то образовывается и под ложечкой ёкает. Угорела я, что ли? Да нет, тяга есть и пёс спокоен.

Я медленно выдохнула сквозь сжатые зубы и положила ладонь ему на живот, проверяя, не вздут ли он от внутреннего кровотечения, и почувствовала, как по щекам разливается жар. Мне хотелось оставить руку там, где она была, просто так, без всякой причины. Но я быстро убрала её, будто обожглась.

Нельзя.

Надо было осмотреть, прощупать, убедиться, что всё цело. Я продавливала упругие мышцы медленнее, чем нужно, и сама не понимала, почему.

Ох, не кончится это добром! Точно говорю, не кончится.

Я сжала ладонями виски и закусила губу. В горле пересохло.

Я заставила себя встать, заняться делами: снега натопить, припасы найти. Нужно было делать что угодно, только подальше и чтобы голова проветрилась! Хоть с разбегу в сугроб прыгай, для остужения. Впрочем в сугроб нырнуть почти пришлось, снега набрать, воды-то в доме нет. Так прямо с крыльца быстренько и зачерпнула, далеко ходить не стала.

Надо выпроводить его как можно быстрее! Не хватало мне ещё и дальше так голову терять. Неизвестно, чем закончится!

Хотя, ничем не закончится. Перегрелась я, наверное, переволновалась. Впервые чужого лечу, вот и чувства такие странные.

Не нравится он мне ни капельки. Не нравится.

И ещё… витязь показался смутно знакомым, но что разглядишь при свете коптилки? Я попыталась напрячь память, выудить хоть что-то, но чувство узнавания тут же пропало, испарилось, как роса на солнышке, и я выкинула его из головы. Мало ли что привидится.