Ольга Кипренская – Лихолетье (страница 4)
Глава 3
— Это ж где можно было так схватить и выхватить? — выговаривала Еленья, смачивая тряпку в колодезной воде и промывая Люту рваную рану на ноге. Перевязанный чистыми тряпицами Лунь покорно сидел на лавке, ожидая, пока запарятся лечебные травы. Матушка хлопотала у печи, сметая веником золу с угольками, и очень громко на нас молчала. Чувствую, как девчонки угомонятся, она нам всё ещё выскажет. И не по разу. А то и полотенцем вдоль хребта отходит, как мелюзгу шкодливую. И не посмотрит, что парни её на две головы выше, да в плечах раза в два шире. Матушка, она такая у нас, суровая. Да и нельзя ей иначе…
— Это шатун! — пожаловалась я. — Огромный медведь-шатун.
И подставила Медвяне своё порванное плечо. Рана неглубокая, чуть выше локтя начинается, но широкая, болючая. Ну ничего, лекарка затянет, зашепчет, даже шрама не останется.
— Это ж надо было найти одного-единственного медведя-шатуна во всей округе!
— Да ладно тебе, это он нас нашёл, — хмыкнул Лунь. — Идём мы себе по лесу, никого не трогаем, и вдруг на нас медведь…
Ёлка с грохотом поставила плошку на стол и уперла руки в бока.
— Вылез, — как ни в чём не бывало продолжил парень. — Я его, значит, с одного боку, Лют с другого, а Ясна как возьмёт лук… а я как возьму топор… А Лют как стукнет его палицей. Кстати, шкура почти целая, хочешь, шубку тебе сошьём?
— Мне-то уж не заливай, знаю я вашу троицу! Я скорее поверю, что это вы к нему в берлогу полезли!
— Да ничего, отвара попьём, — попыталась я успокоить разбушевавшуюся ведунью. — Ты зашепчешь, и всё заживёт, как на собаке. Зато медведь в деревню не придёт, и шкура вон, Лунь прав, почти целая. Мяса наварим, жира натопим!
Ёлка отвесила мне лёгкий подзатыльник.
— Но это ж не значит, что надо лезть куда ни попадя! Вас что просили принести? Лося! А вы что принесли? Как сами ещё дошли целыми да почти невредимыми!
— Деды, можно хоть раз прийти вылечиться без поучений? — простонала я, уворачиваясь от очередного подзатыльника. Ещё и плечо невыносимо саднило, а Медвяна даже не подумала добавить обезболивающий наговор, дескать, чтоб чувствовала тяжесть своего положения.
Лют в разговор не вмешивался, сидел, стиснув зубы, только желваки играли. Ему больше всех досталось. Недаром Еленья так разошлась, обычно она спокойная, как вода в проруби. Переживает. А раз переживает, значит, есть тому причина. Вон она сидит, эта причина, с ранами почти до кости.
— Нельзя! — отрезала Ёлка. — Иначе вы в какой-то момент вообще без ноги придёте, а то и без головы!
— Да ладно, пришли же!
— Невелика заслуга! Теперь вылечить вас надо! Или вы думали, что каждый раз будете полуживые являться, а я с вами ночей не спать?
Мы с братьями переглянулись и решили оставить при себе мысль, что да, так и думали. Ну а как ещё? Да и не виноваты мы, что на нас шатун вылез, будь он неладен! Год выдался скверным, лето промозглым да дождливым, а зима холодной да вьюжной. Хлеба купить не получилось, матушка всё, что есть, на праздники бережёт, ну и детям…
— Ничего, главное сами целы да почти невредимы. А остальное, перетерпим, не впервой, — грустно сказала добрая Медвяна. Лунь пристыженно поник головой. Девушка неосознанно ткнула в самое больное, не себе ведь за лосем шли. — Медвежатина тоже неплохо, если приготовить правильно, всё хорошо будет, переживём.
— Не переживём, — парировала Ёлка, — ты того медведя видела? Больной да истощённый, только и корысти, что шкура. А мясо ещё посмотреть надо, вдруг зараза какая? Не просто ж так он вылез!
— В охотничьей избушке полтуши лосиной лежит, с прошлой охоты осталось. Морозы крепкие, мы в лабаз всё затащили, целёхонькое, значит, осталось, — с трудом проговорил Лют, — надо пойти и привезти. Хватит хоть сколько переждать, а там поправимся и снова на охоту выйдем.
— А кто пойдёт? — матушка сурово сжала губы. — Ты совсем неходячий, ещё недели две самое малое, Лунь наполовину. А больше свободных, сильных мужиков у нас нет. Да и не знают другие про вашу избу! Случайно только набредут.
— Ну, давайте я схожу! — я неловко повернулась, и острая боль раскалённым штырем воткнулась прямо в локоть. — Ранена не сильно, рука только, дойти да привезти на салазках смогу. День хода туда, день обратно, если совсем припозднюсь, то дня три.
— Нет, — отрезала матушка, — Ты одна не утащишь с рукой, а все оставшиеся у нас без ног! Ратибор, и тот совсем слёг. А бортники с Руяном когда ещё вернутся! Вот воротятся и посмотрим, может тоже что-нибудь принесут. А пока и думать забудь!
— А что тут думать? — возразила я. — Тропа хоженая, знакомая. Сколько раз мы тут уже бегали? Я ещё и младше была, когда одна ходила. А вот без еды сидеть – глупая затея. Ребята маленькие, долго ли мы на одних кореньях и медвежатине протянем, или опять кору еловую заваривать? Да и медвежатина под вопросом, права Елень насчёт болезни, жаль я сразу не сообразила. Руяна ждать… а ну как ничего не принесут? И время упустим, и от голода болеть будем. Дел-то на два дня туда обратно с ночёвкой, собаку возьму, не страшно будет.
Матушка пожевала губами, глядя в окно, за которым стояла белая стена.
— Так-то оно так, и тропа хожена, и всё, но видишь, что делается: метель вьёт да пурга метёт. И шатуны… когда в последний раз шатунов тут видели? Ой, не знаю, Ясна. Ой, не знаю.
— Да я тоже смогу, я почти… — попытался подняться со скамьи Лют и тут же со стоном рухнул обратно.
— Сиди уже, горе ты моё! — оборвала его Елень и ласково погладила по плечу. — Куда ты собрался? До порога разве что дойдёшь, но попомни мои слова: я тебя в избу тащить не буду, так на крыльце и оставлю!
— Завтра, а может, через день пурга утихнет, я и пойду. Пса с собой возьму и схожу, охотиться не буду, не тот сейчас из меня охотник, а вот остатки мяса принести смогу, — твёрдо сказала я.
— Ты только это, смотри: если метель в избушке застанет, посиди, пережди. Не беги обратно, — проворчала матушка. — Чай, немножко пояса потуже подтянем, да переждём. Давно такой скверной зимы не было, куда хуже прочих... Ну что, Медвяна, быстренько на стол снедь ставь. Лют, Лунь, отдыхать ложитесь, Еленья, дай им настоя сонного. Ясна, тебе тоже настой сонный. Даже не возражай! Отоспаться надо, силы восстановить, буран ещё точно день не утихнет, а пока отдыхать!
Я покорно выпила из рук Еленьи поднесённую чарку. И правда, видать, беда бедовая, если матушка не остановила меня и согласилась, чтобы я одна пошла в охотничью избушку. Значит, всё хуже, чем я думала.
Я покатала во рту горькое варево, прикидывая: если выйти с рассветом, то к вечеру до заимки не добежишь, а значит, лучше по тёмному выходить, чтобы как раз до вечерних сумерек дойти. И то, это если напрямую, по звериным тропам идти, не так, как другие ходят - по руслу вертлявой речушки. По руслу оно и шагать, конечно, легче и не собьёшься, но втрое дольше.
Ноги-то у меня здоровые, рука, конечно, порвана, но и Еленья, и Медвяна — лекарки умелые, залечат. Не в первый раз.
Возьму собаку и пойду, а пока спать, спать, спать. Веки постепенно тяжелели, мысли путались, становились сумбурными, густыми и липкими, как ноябрьский туман.
Ничего, справимся. И не с таким справлялись. А там Лют и Лунь поправятся – вместе на охоту сходим. Будет у нас мясо. А если будет мясо, то до середины зимы точно дотянем, а дотянем до середины зимы, там уже и до весны недалеко. Весна, конечно, самое голодное время, но… Солнышко, птички, уже и не так тошно.
Не люблю я зиму.
Я с трудом поднялась и, пошатываясь, побрела в сторону своей кровати. Кто-то поддерживал меня под локоть, скорее всего, Медвяна, но оборачиваться и смотреть я уже не стала, перед глазами растекалась тёмная непроглядная пелена. Сколько они мне налили-то? Вровень с парнями, чтобы точно раньше срока не проснулась? Очнусь — спрошу непременно…
И я упала в привычные кошмары. Только сегодня мне не кошмарилось, видать хватило ужасов наяву. Хоть и не помню, что снилось, а чувствую, и сегодня была тоска. Не грусть, а именно тоска, надрывная, непроглядная.
***