Ольга Кипренская – Лихолетье (страница 3)

Есть спрос на наше ремесло, и не только лекарское. Сами мы почти никуда не ездим, редко из деревне выбираемся. Купчишки заезжие в основном заходят да товар забирают, сёла и города окрестные. Иногда к дядьке и от князей поручения приходят, только берётся редко и за работу просит много. Все знают: хочешь с настоящей ремесленной волшебной работой — это сюда, к изгоям лесным в деревеньку Морошь.

Самое интересное, что простейшим наговорам любого обучить, есть талант или нету, но работать будет. Другое дело, если дар и предрасположенность, кратно сильнее всё будет. Это как петь учить, смогут все, а вот чтобы заслушаться - талант нужен. Ну или лекарское дело - ранку все перевяжут, а перелом вправить - нет. Только вот в деревнях людских не любят такое, не учат. Так, по мелочи только, лекарок да знахарок, повитух да травниц. Потому что без своей знахарки в деревне совсем плохо, а остальному… и не то чтоб запрещено, а не одобряется. А уж человеку с сильным даром и вовсе одна дорога - к нам в лес.

В кузне нашёлся не только кузнец, но и наша рыжая пропажа, старательно работавшая мехами. Ну хоть где-то пригодился.

С годами кузнец, казалось, становился всё крепче, основательней. Невысокий, но крепкий, широкоплечий, кряжестый, как дуб столетний. Ладонь, как три моих, огромная, пальцы, как сучья еловые, но такую тонкую работу делает, что диву даёшься. Борода густая, косматая, в кольца вьётся, чёрная, местами окалиной прожжённая. Волосы тоже шапкой, густые и вьющиеся, как руно овечье, и глаза — проницательные, голубые, насквозь тебя видят.

— Вот так, — приговаривал дядька Ратибор, одобрительно глядя на работающего парня, — а теперь давай, шибче, шибче! Добела должно раскалиться, добела! Нет, это красное, а не белое, ещё сильнее! Вот так-то, старайся, старайся!

Я остановилась, наблюдая за редким и красивым зрелищем — Яном за работой.

— Вот так, учись, — продолжал подбадривать пыхтящего паренька Ратибор. — Может, кузнецом станешь — хорошая работа, почётная.

— А ты меня лучше научи украшения делать. Филигрань или ещё что-то красивое.

— А зачем тебе?

— Да так, может, получится.

— Ну, — почесал пятерней бороду кузнец, — приходи послезавтра, попробуем тебя в этом деле. Сможешь — хорошо, не сможешь — ну, всё равно металла много не переведёшь.

Ян кивнул и заработал мехами с утроенной силой.

— Здрав будь, дядька Ратибор, — я помахала рукой, привлекая к себе внимание.

— Привет, Ясенка, привет. Зачем пришла?

— Матушка за серпом послала, лихоманку заговаривать.

— Щас будет тебе серпик, — тепло улыбнулся кузнец и похромал в сторону стены, где на вбитых гвоздях висел “продажный товар”, как он сам называл. — На, держи. Будешь у своих, попроси Медвяну или Еленью мази какой для ноги, совсем достала, проклятущая, — попросил Ратибор, протягивая серп.

— Да хорошо, обязательно скажу, — пообещала я. Если уж дядька на ногу пожаловался, значит, совсем дело плохо — ступить не может. Хромота у него давняя, то ли рана была, то ли перелом плохо сросся. Он не говорил, да мы и не допытывались. Пришлю Медвяну, пусть разбирается, это по её части — хворь заговаривать, мази делать, отвары варить. Эх, выходить из кузни совсем не хотелось, тепло тут, хорошо.

Ян старательно делал вид, что меня здесь нет, и он занят исключительно мехами. Ну, пускай, может, хоть тут будет польза. К чему приспособлен больше всего мальчишка, мы пока так и не поняли. Вот когда Лют и Лунь появились, сразу было ясно — воины. Про Медвянку и Ёлку даже говорить не приходилось, они с рождения предопределены — одна к ведунству, пограничному, сумеречному, привратническому, другая к лекарству да целительству.

Я тоже быстро определилась, хоть и случайно всё вышло, а вот Ян — непонятно пока. Что-то следующее поколение найдёнышей у нас такое, и не сказать, чтоб совсем бесталанное, а в чём именно талант, сразу и не разберёшь.

Впрочем, матушка говорит, что такое бывает, и переживать пока совершенно не о чем.

— Принесла? — на пороге избы меня встретила Ёлка, полоснув неласковым взглядом чёрных глаз. — Давай сюда. Заждались уже тут, каждая минута на счету, а она ходит, бродит, ворон считает, – и скрылась за дверью, чуть не ударив меня по лицу косой с тяжёлым бисерным накосником.

— Да ты посмотри, какая господаряня! Если так надо, сама бы шла, — проворчала я в закрытую дверь. Впрочем, чего ждать от Ёлки? Не прокляла, и на том спасибо. Добрая она у нас, только обругала, а могла и серпиком пырнуть!

Ещё раз мысленно фыркнула на ведунью и повернула домой. Сейчас Медвяна встанет, помогу ей с завтраком. Потом с братьями оружие посмотрим, почистим и завтра на охоту. Если, конечно, погода не испортится. Я ещё раз посмотрела на тёмное небо, которое пока и не думало светлеть. За частоколом завыли волки, протяжно-протяжно и далеко-далеко. Не подходят они обычно к жилью. Но…

Им ответили наши псы. Тоже воем, почти неотличимым от волчьего. Почуяли родичей.

Здешних собак никогда не держали на цепи, и часто они убегали в лес, возвращаясь уже щенёнными и рожая больших, крепких, сильных детёнышей. А иногда с ними приходили их отцы — огромные волки с шерстью дымчато-пепельной, с переходом в белое. Волки не подходили близко к жилью, держались в стороне, но горе было тому, кто обидел их потомство. А псы росли, и домашняя кровь снова мешалась с дикой.

От своих отцов они унаследовали быстроту, звериное чутьё, кинжальные зубы и умение выживать, а от матерей — бесконечную преданность человеку и понятливость. Больше нигде не было таких волков, больше нигде не было таких собак.

Когда я вернулась, Медвяна уже встала и достала из печи томившуюся там всю ночь кашу и галынь - томлёную брюкву, тёмную да сладкую, необыкновенно вкусную, если её молоком запивать. Вон и кринка козьего стоит, но мне может ни глоточка и не достаться. Посередине стола лежал маленький круглый хлебец, рачительно накрытый рушником. Я вздохнула: не густо, и то, думаю, хлеб пополам с травами. Мало, хлеба мало, не выменять, не купить, а уж про посеять молчу — где мы сеять-то будем в лесу?

В очаге весело потрескивали дрова, а сама Медвянка, выспавшаяся, бодрая и свежая, будто не вставала ко мне ночью, деловито хлопотала у печи, накинув на голову урбус — длинное покрывало, перехваченное лентой по лбу, и закрыв две толстенные косы, чтобы волосы в работе не мешали.

— О, явилась, не запылилась! — она на мгновение отвлеклась. — Опять посреди ночи кто-то приехал?

Я кивнула и опустилась на лавку, сбрасывая полушубок. Смотреть за суетящейся девушкой было неожиданно приятно, и накатывало ощущение покоя и теплоты.Так бы век и сидела.

— По дрова надо сходить, — отвлечённо начала она.

— Сходим, — согласилась я.

— Собак покормить, коз покормить, гусям насыпать, коня обиходить, — принялась деловито перечислять подруга. В плане дел хозяйственных с Медвяной лучше во всём соглашаться и не спорить. Она всё равно лучше знает, где что надо сделать. Сейчас с парнями и сходим на утреннюю работу, она пока детей поднимет, умоет, покормит, а потом уже и нам кусок достанется.

— Завтра на лося пойдём. И кузнец тебя зайти просил, совсем у него нога разболелась, — пояснила я и сглотнула слюну. Сладкий запах галыни растекался по всей горнице. Медвяна вздохнула и, как мать протягивает кусок кружащемуся у печки ребёнку, пододвинула ко мне горшок, на, дескать, перехвати немного, пока другие не видят.

— На лося – дело хорошее, и кузнецу после завтрака забегу, — согласилась лекарка. — Там ещё бортник с сыновьями рыбу ловить собрались на Дальнем Озере, там и зимник у них поставлен, на неделю точно задержатся. Я Руяна с ними отправлю. Если поймают что, к столу пойдёт, лишним не будет.

— О, встали уже! — в дверях показалась всклокоченная, заспанная голова Луня. Несмотря на молодой, можно даже сказать, юный возраст, всего-то немногим старше меня, он был наполовину седым. Хотя седым он был, когда мы уже познакомились, с отрочества: чёрный волос равномерно перемешивался с сединой, из-за чего создавалось ощущение пегости, а то и сероватой волчьей шерсти. Его брат-близнец Лют чуть помощнее, повыше, в плечах пошире, и седина у него полосками: одна полоска в бороде, одна полоска в чёрных волосах.

Ну и по характеру несколько разнятся. Лунь более спокойный, рассудительный, а вот Лют вспыхивает, как сухая береста, от малейшей искры, даром что лицом одинаковые, как две капли воды.

— А что у нас есть покушать? — сразу сориентировался мужчина и протянул руку к горшку.

— Сначала дело, а потом покормлю! — Медвяна от души приложила поварешкой по протянутой лапе. — Ты тоже вставай давай с лавки, третьего своего поднимайте и вперёд! Пока скотину не обиходите, дров мне не наколите, воды не натаскаете — к столу даже не подходите! Ясна, к тебе это тоже относится!

— Вредная ты, Медвяна, — проворчал Лунь и шмыгнул на жилую половину, будить брата, пусть тоже радуется жизни и обозначенной работе.

— Поговори мне ещё! — цыкнула лекарка, попытавшись напоследок огреть нахала полотенцем для придания рвения к трудам праведным. Не вышло, Лунь оказался проворней. Ну да и где ей тягаться в скорости с волколаком?

Я благоразумно подхватила полушубок и тоже скрылась за входной дверью. Вот теперь точно — утро началось!