Ольга Кипренская – Лихолетье (страница 2)

— Потом покормлю, как время придёт, — пообещала я, и пес понимающе вздохнул: выпросить внеурочный кусок не получилось, но попытаться стоило.

До присутственной избы ещё было топать и топать. Она стояла немножечко особняком, сразу за воротами с частоколом, чтобы чужаки через всё село не ехали. Да и нам удобнее — меньше глаз чужих.

Людей приходило не то чтобы много, но достаточно, и все по крайней нужде. Некоторые не приходили, а их привозили, и не всегда живыми увозили. Если уж дошло до Ягды — то всё, костлявая, считай, за спиной стоит, и там уже как жребий ляжет.

Вторая нужда — хозяйственная. Амулеты да ножи заговорённые, мёд да свечи особые, рушники да пояса обережные. Таких больше в округе никто не делает, нет ни сил, ни умений, ни знаний. Но всё равно негоже им по деревне ходить да лишнего смотреть, всё, что нужно, в избу и принесут.

И больной там же отлежится, если совсем плохо, для того и лавки широкие поставлены. Изба хоть и тёмная, из лиственницы рубленая, по углам зимой даже днём такая хмарь стоит, что хоть коптилку зажигай, но зато тёплая и дышится в ней легко.

Люди к нам редко ездят, а мы к ним ещё реже. Изгои мы, изверги — у многих наших что-то да есть неправильное. Так и живём здесь. Отдельно. Всё равно для своих родов мы мёртвые. И для своих богов тоже.

Я счистила у порога избы налипший на сапоги снег и зашла в сени, аккуратно приоткрыв двери, в ярко освещённую и жарко натопленную горницу.

Внутри на лавке сидела сгорбленная женщина, закутанная в тёмное покрывало по самые брови, и в углу, на самом краешке, мужчина, косматый, без шапки, глаза безумные. На руках женщина держала какой-то свёрток. И только сделав ещё шаг, я сообразила, что это ребёнок — маленький ребёнок, какой-то мертвенно-бледный, с неестественно запавшими глазами и щеками. Он едва дышал, редко, поверхностно, сипло. Женщина не плакала, только легонько всхлипывала. Рядом стояла матушка с трескучей тонкой свечкой в руке.

Плохо дело.

Ягда кивком головы показала мне на угол, обожди, дескать. И я послушно замерла у дверей. Сунувшийся было следом Руян осмотрел горницу и высунулся обратно, благоразумно решив, что и без него справятся.

Из соседней комнаты вышла Ёлка в простом холщовом платье и тёмной, рабочей завеске, верхнем платье без рукавов, вышитом по подолу красной нитью. Поперёк лба — тесёмка красная с чёрным тканым узором, коса чёрная на спину змеёй спускается. Она поставила ещё две коптилки на стол, едва взглянув в мою сторону.

Точно, плохо дело!

— Ну? — матушка строго глянула на женщину. — Давно так?

— Да уж неделю, — всхлипнула та.

— Что ж ты седьмицу-то томила? — спокойно уточнила Ягда, и в горячей комнате повеяло холодом.

— Так думали, выходим. А мело-то, мело-то как, матушка! А ему хуже да хуже, хуже да хуже. А потом лекарка наша и говорит, что если матушка Ягда не возьмётся, то никто уж не поможет. Помоги, Ягдушка, один остался кровиночка, всех лихоманка извела, — простонала она и стекла на пол, попытавшись встать на колени, да ноги не держали. Мужик, не говоря ни слова, встал с лавки и бухнулся на колени. Вышло у него это убедительнее, чем у жены, и от этого было ещё страшнее — не человек, истукан.

Матушка покачала головой. Столько уж слёз видела, поневоле зачерствеешь, как камень.

— Еленья, печь готовь, проверь, чтобы не совсем горячая была, — она спокойно принялась раздавать указания. — Ясна, коль без дела стоишь, принеси воды из ручья, ведро в сенях.

Могла бы и не говорить, я сама же эти вёдра и ставила. И даже помогала лавочку мастерить, на которой они обретаются, давно, правда, это было, я тогда была не старше Яшки.

До ручья прилично идти, за частокол надо, но тропка хоженная.

Был в деревне и колодец, но если лечить или заговаривать что-то, нужна вода чистая, проточная, сильная. Вот и ходим к ручью, даже в кузню отсюда вода идёт, дядька никакой другой не признаёт, говорит, сила уже не та.

Я зачерпнула полное ведро и не удержалась, набрала воды в ладонь — пальцы мгновенно заледенели, и поднесла ко рту — холодная, колкая, искристая, вкусная.

Стараясь не расплескать, понесла ведро к дому. Руян пропал окончательно, и это мне не нравилось. Хотя, может, всё-таки в кузню пошёл, греться и дядьку Ратибора доставать: вон уже потихонечку что-то там да позвякивает.

Воду занесла прямо в горницу и поставила у лавки. Матушка Ягда, не глядя, набрала ковш, подняла над ребёнком и быстро-быстро зашептала:

Да цепями калёными прибирается…».«Водица ключевая с горы бежала, Камни точила, корни поила, Из-под земли выходила, Тело омыла, лицо омыла, ноги омыла, руки омыла, До лица дошла, до глаз дошла, до бровей дошла, до лба дошла, Встань, явись-покажись, что вымыла, Встань, явись-покажись, что смыла; Какая боль-худоба, какая хвороба, Что нашла, то и выйдет, что скрыла, то и явится; Слово моё - замок, на три стороны запёртый, на четвертую замыкается,

Дальше шёпот стал совсем уже неразборчивым.

— Вот, смотри, — она сунула ковш под нос женщине, — видишь, вода чёрная, как дёготь. Вовремя ты пришла, подождала б до утра — не вычитали бы… Елень, отведи в комнату, разденьте, разотрите, а я сейчас подойду.

Мать, не проронив ни слова, покорно пошла следом за такой же молчавшей Ёлкой, а отец продолжал сидеть на лавке, безучастно глядя в стену перед собой.

Я невольно залюбовалась: вот ведь умеет младшая ведунья себя подать — ни слова не скажет, а как посмотрит — княгиня, прямо княгиня!

— Ещё помочь чем, матушка? — спросила я для порядка. Теперь ясно, почему подняли Еленью, а не Медвяну. Лекарка до последнего тащить будет и месяц себя корить, что не вытащила. А Ёлка — это Ёлка. Ей с нежильцами дело иметь проще. Не верила матушка, что ребёнок выживет. И сейчас не верит, но сделает всё и даже больше.

— Да чем тут поможешь, — махнула рукой старуха, — сами управимся. Думала, хуже будет.

— А что там?

— Лихоманка болотная, — матушка нахмурила лоб и сцепила в замок руки. — Сильная да быстротечная.

— Опять? — удивилась я. — Да и откуда? Зима же, кикиморы спят, кому её разносить?

— Не знаю, — Ягда легонько хлопнула ладонью по столу, показывая, что разговор окончен. — Но сама видишь, неладное творится! Никогда не было такого, да ещё зима эта… Ступай к кузнецу, серп калёный принеси, выводить будем. Яшку только за смертью посылать, получит он у меня!

Я слегка поклонилась и выскочила из избы. После, так после, спорить с матушкой себе дороже, да от дела отвлекать тоже неправильно.

Но… так не бывает! Подхватить болотную лихоманку зимой — это всё равно, что перегреться в мороз! Права матушка, дурная зима в этом году. Неправильная.

И голодная.

Глава 2

Кузня дядьки Ратибора стоит прямо посередине деревни, до любого дома идти одинаково. Ну, почти одинаково. Вокруг и нет ничего; если кузня загорится, на дома не перекинется. Заговор от пожара - заговором от пожара, а поосторожничать никогда не помешает. Потому как нет такого заговора, чтобы насовсем уберечься, можно только вероятность уменьшить. Сильно уменьшить, но не совсем убрать.

Летом наши собираются у колодца, он тут тоже недалеко, там как раз и лавочки сколоченные есть, а иногда у нашей избы на завалинке. А зимой, переделав дела хозяйственные, у кузни трутся — и тепло, и светло. Зима — самое кузнечное время: инструмент хозяйственный починить, железо купцы из Торжка как раз привозят, значит, новое можно сделать и себе, и на продажу. Летом некогда будет.

Дядька Ратибор много всего на продажу делает, может что-то и красивое сковать, если просят, но в основном топоры, мечи, да ножи. Броню делает редко по особым заказам, кольчуги чаще всего. По одному подгонит, другой носить не сможет. Зато кольчуга дивная, лёгкая, как рубашка, но прочная. Лют хвалится, что хоть без поддоспешника носи, такая удобная.

А как иначе? Не простая она, наговорённая, да не сверху, как любая бабка-шептунья может, а волшебство вплетено в саму суть с самого начала — от времени, когда ковалось, что в пламя бросалось, в какую воду опускалось, с каким наговором и каким намерением. Поэтому серпы не тупятся, и рожь, ими срезанная, не портится; поэтому подковы не стираются и кони не хромают; поэтому в кольчуге из любого боя без царапинки выйдешь.

Не месяцами учатся люди, годами! Любому делу.

Вот, к примеру, гончар. Вроде и просто всё, но как бы не так! Какая глина да для чего? Да что же в этом горшке будет, или крынке будет: молоко ли? Тогда не скиснет, долго свежим простоит, а если вода или квас, то усталость снимут, жажду утолят. А может, каша — всегда рассыпчатая выйдет, всегда вкусная, даже у самой неумелой хозяйки. Каждая вещь — своё время, свои слова, свои знания.

А вот жена дядьки Ратибора, Светана, пояски обережные ткёт, рушники вышивает. Говорят, на любовь и лад в семье, самый спрос на них.

А там вот, с другой стороны, у самого леса, семья бортников живёт: мёд лесной собирают, воск и всё, что ещё пчёлы дают. Медвяна потом из этого воска с травами особые свечи катает, а из мёда настои делает. Так даже хлеб испечь можно, с наговорами и на здоровье. И пекут. У нас Медвяна в основном, Ёлка под настроение, ибо если её перед замесом разозлить, так потом этим хлебом и отравиться можно. Бывали уже случаи.

Меня к печи подпускают редко, когда уже совсем больше не кому, не тот у меня путь. Мне-то хозяйкой в избе точно уже никогда не быть.