Ольга Кипренская – Лихолетье (страница 1)

Ольга Кипренская

Лихолетье

Глава 1

Серое зимнее небо было тяжёлым и холодным, как могильный камень. Метель утихла, но стужа опять пробирает до костей, щиплет голые ноги и замораживает непросохшие слёзы на ресницах в колкие льдинки. Вокруг толпа — огромная, ни пробиться, ни убежать. Челядь, дружинники, просто посадский люд. Не каждый день судят убийцу княжьего сына.

— Махонькая-то какая! — доносится до меня жалостливый бабий шёпот, переходящий во всхлип, и я стараюсь встать как можно прямее. — Дитё ж ещё, неужто смогла б…

— Домой иди, нечего смотреть! — обрывает причитания грубый мужской голос. — Сам князь дознание провёл, не нам судить теперь. Да и мать её… эх, не реви, домой иди, ничем тут не поможешь.

Холодно, как же холодно. Так холодно, что почти не чувствуется уже. Ничего не чувствую — ни рук, ни ног, ни мороза.

— Князь, пощади! — отец выскочил на помост, как был, в одной рубахе, непонятно как вывернувшись из-под охраны. — Пощади, князь, не погуби, нет на ней вины, не бери грех на душу. А спроси лучше свою…

Подбежавшая дружина живо его скрутила и уволокла в сторону. Я закусила губу. Нельзя плакать, нельзя. Ничего уже не изменишь и не воротишь. Зря отец так. И меня не спасёт, и себя погубит.

Князь даже не поднял головы. Как сидел в резном кресле, так и продолжал сидеть, глядя перед собой. Дыхание покрыло инеем небольшую бороду, и только по этому было понятно, что он ещё жив. Зато княгиня молчать не стала. Поднялась и заговорила, показывая на меня.

— Помолчи, воевода! Сам не знал, кого на груди пригрел! Что мать, что дочь! Извели они княжича зельями злыми, она, ведьмина дочь, сама своими рученьками и подала! Мало того, и моего сына, княжьего пасынка, волшбой чёрной травила, на смерть заговаривала!

Ничего я не подавала! Мне хотелось заплакать, закричать, но горло сдавило стальными тисками, и только слёзы брызнули из глаз, растапливая налипший лёд и тут же замерзая вновь. Я ничего не делала! Я никого не убивала!

Толпа начала роптать, шум голосов становился всё громче, голоса сливались, накладывались один на другой, но мне было уже всё равно. Будь что будет, скорей бы уже. И спать, ещё очень хочется спать. Просто лечь в ближайший сугроб и заснуть.

— Раз вы так просите за проклятое племя, то так и быть, пощадим, ради просьбы вашей, — голос княгини противно отдавался в висках и вызывал приступ дурноты. Быстрее бы уже. Заснуть, заснуть, заснуть. И не проснуться, — пусть будет изгоем! Пусть живёт, но даже духа её здесь не будет.

Голоса стихли, и мне показалось, что я слышу далёкий волчий вой. Изгоем — это значит уйти в лес. Насовсем уйти. Тебя не будут преследовать, и ты можешь жить, не имея права вернуться назад.

Милость.

Только маленькие девочки, оставленные в зимнем лесу, не выживают.

***

Меня вышвырнуло из сна, и я рывком села на кровати, всматриваясь в темноту и судорожно пытаясь продышаться. Подо мной не сугроб, а жёсткая кровать с соломенным тюфяком и маленькой подушкой. Да и не волки подвывают, а Лют в соседней комнате похрапывает. Но тоже близко, если вдуматься.

Пурга закончилась, и полная луна светила в окошко так ярко, что и лучины не надо — всё видно, даже ниточки на неоконченном кружеве. Меня бил озноб, и одновременно я была мокрой, как после натопленной бани. Не простыть бы и в самом деле.

— Снова кошмары? — шёпотом поинтересовалась с соседней кровати Медвяна. Вот ведь чуткая какая, даже сквозь сон всё слышит.

— Да, — я поднялась с постели, и холодный пол мигом выстудил босые ступни, помогая прийти в себя и окончательно разделить две реальности: сна и яви. — Пойду водички попью.

— Там в крынке у печи я отвар успокаивающий оставила, выпей ковшик, и полегчает, — предложила из темноты подруга. — И скажи матушке, может, отчитку сделает, все дурные мысли выгонит, зачем мучиться?

— И так пройдёт, — отмахнулась я. — Просто кошмар привиделся.

— Как знаешь, — покорно согласилась она. Даже подозрительно покорно. Лекарка у нас мягкая да уступчивая, но только до того момента, когда дело не касается хворого. Там она будет спорить со всеми: больным, родственниками, временем и самой смертью. До победного будет спорить, упорства в лекарском деле ей не занимать.

Потому-то и не взяла её матушка в преемницы — она принимает только жизнь. И никогда не поймёт необходимость смерти. А вот Еленья — совсем иное дело. Эта и с того света вытащит, и добьёт — не поморщится.

Я тихонько, чтобы не разбудить остальных, прокралась в горницу, ощупью нашла крынку с отваром и щедро плеснула в ковш. Может, Медвяна и права, и надо поговорить с матушкой, но…

Это не просто дурной сон.

Это воспоминания, которые только во сне и приходят.

И я не хочу их терять, но и удержать не получается. Пока не получается.

Я немного посидела за столом, а потом пошла одеваться — всё равно уже не усну, а дел в деревне всегда полным-полно. Мокрая от пота рубаха выстудилась и противно липла к телу, по ногам гулял сквозняк. Если ещё так посижу — точно простыну.

На цыпочках шмыгнула в комнату, взяла вещи и стала торопливо одеваться, стараясь не разбудить Медвяну. Та уже спала или делала вид, что спит, только нос из-под одеяла торчит. Мельком бросила взгляд на соседнюю кровать — там ночевала Елень, но сейчас она пустовала. Странно, неужели уже встала? И до меня, видать, раз мимо не проходила. Слишком рано даже для ведуньи, ночь почти ещё. Или случилось что? Интересно, а матушка спит? Но проверять не пойду, разбужу ещё.

Если не спит, и так узнаю.

Дом был большим, разделённым на две половины: присутственную, с горницей и печью, и спальные светёлки, у нас женская на троих, а дальше мужская, условно на двоих с “гостевым местом”. Частенько мужская половина и вовсе пустовала: то на охоте, то на работе, то на войне. Через раз матушка и меня туда грозила выселить, припоминая выбранный путь, но так за всё время ни разу и не отправила. Да я особо и не рвалась, мне и здесь неплохо было.

Я вернулась в горницу, затеплила лучину и стала расчёсывать волосы. Это Люту и Луню хорошо, у них короткие, до плеч всего, а я пока косу заплету, пока лентой перетяну, столько времени пройдёт!

Я закусила губу, вычёсывая особо плотный колтун. Опять по кровати металась да сбила всё в гнездо воронье… мелочь, а неприятно, напоминание, что опять снилось, да забылось.

Сколько ни пытаюсь в памяти удержать, всё равно ничего не помню, что было до того, как меня нашли. Точнее, почти ничего…

В горницу шмыгнул Руян: мальчишка-подросток, рыжий, худой да жилистый, с карими прищуренными глазами — ни дать ни взять лисёнок, и характер такой же вертлявый да хитрый.

Мальчишка-то мальчишка, а в последнее время почти с меня вымахал… Быстро дети растут, всё-таки. Особенно приёмные.

— А ты чего не спишь? — удивилась я, затягивая ленту в косе. Уж что-что, а в любви к ранним подъёмам Руян замечен не был, если только что натворить надо под покровом ночи — вот тогда да. Пару раз его за околицей ловили, собирался куда-то бежать за какими-то приключениями. Один раз к дядьке Ратибору в кузницу залез, меч хотел взять, да к проходящей дружине примкнуть. Дядька тогда с пучком крапивы за ним по всей деревне гонялся, а матушка такими словами ругалась, что аж Лют покраснел.

— Да не спится, — беспечно отмахнулся парнишка. — Там к матушке ребёнка больного привезли, Еленья ей помогает, говорят, еле дышит, как добрались только… А меня сюда послали за… за…

— Отварами? Травами? Тряпицами чистыми? — аккуратно уточнила я, почуяв заминку, и потянулась за полушубком. Руян задумался, былинно глядя в потолок.

Если уж ни матушка, ни Ёлка не оставили приезжих, значит, что-то серьёзное, сложное, может, помощь какая нужна. А может, и наоборот, отослали за пустячным делом, чтобы под ногами не мешался. На Яна полагаться — так себе затея, заранее на провал обречённая.

— Коричневый горшочек, там ещё узор чёрный, сказали, как крестики косые, — припомнил задание он и с сомнением оглядел ряд горшочков на полках. Я кивнула и, не глядя, нащупала нужный. От лихоманки сбор. Да не от простой лихоманки, а от насланной. Может, кикимора мучает, а может, и похуже что.

Что-то часто достаём его в последнее время.

— На, держи. Скажи матушке Ягде, что я тоже сейчас подойду, обуюсь только, — парень кивнул и скрылся за дверью, лишь воздухом морозным пахнуло.

Я чуть задержалась, натягивая сапоги, и вышла вслед за ним. Звёзды ещё горели, но уже блёкло и низко, к утру дело. Деревня спала, только в кузне дядьки Ратибора подсвечивал задорный оранжевый огонёк. Я прислушалась — всё как пуховым платком укутало, звуки тихие-тихие, как сквозь перину. Не иначе, снова снег будет.

Странная зима, половина без снега почти да с холодом лютым, а вторая снежная да вьюжная. Но тоже с холодом, здесь она себе не изменила.

Я немного постояла на крыльце, вдыхая колючий воздух. В ладонь мне ткнулся холодный собачий нос, и я провела рукой по мохнатой голове.

— Что, маленький, кушать хочешь? — пёс преданно посмотрел мне в глаза. Маленький был совсем не маленьким — с телёнка размером. Но я привыкла, с несмышлёныша вынянчила, едва глазки открылись. А слово «кушать» было как волшба, любая живность, от кур да уток до коз, тут же собиралась вокруг и всем видом показывала, что голодает. Страсть как голодает. А уж собаки…