Ольга Кипренская – Лихолетье (страница 12)

— А если поговорить по одному делу надо, то это к кому?

— Смотря что за дело, — тепло от печки наполняло избёнку, рука не болела, и настроение у меня улучшилось. Даже пообщаться захотелось, но аккуратно, мало ли что он выведывает, да для чего. Ощущения от сотника были странные: вроде и довериться можно, а вроде и все наставления дядьки Нелюда вспомнила про осторожность да обережность.

— Давай начистоту, — он опёрся на стол, и я невольно залюбовалась на огненные блики, пляшущие в волосах и на лице, отражающиеся в золотой вышивке кафтана. Никогда не замечала мужскую красоту, все парни как-то одинаковые, а тут заметила. Странно… усталость так сказывается или морок наведенный? Вон какой он огненный, что на вид, что на ощупь! — Нужно мне поговорить с человеком ведающим да опытным, тем, который всю лесную тварь знает, да не живущую, а… вот как ты назвала того, кто на меня напал?

— Лембой, — кажется, я стала понимать, куда он клонит. — Он же лемба, лембза. Злой лесной дух, на нечистых местах зарождается, лес свой стережёт, а лежбище своё охраняет люто. Только спит он зимой. Обычно спит, не знаю, что его разбудило. Да и не было их тут никогда, разве мы б тварей подпустили так близко?

— Вот и я о чём говорю, — оживился мужчина и даже ещё больше вперёд подался. — Полезла нечисть лесная, страшная и не ко времени! И болезни тоже не ко времени. Лихоманки, порчи… Земля проклятой становится, гиблой, целые деревни вымирают… Но главное — твари. Раньше их немного было, с теми, кто к людям выходил, либо мужики с дрекольем справлялись, либо дружина. А сейчас совсем худо стало. Лекари да знахари ничегошеньки сделать не могут, твари наглеют, среди людишек ропот пошёл о конце света. Ходят странные проповедники по городам и весям, к бунту подбивают. Мы с дружиной решили в Исборге зимовать, но потом сюда выдвинулись, слухи дошли, что совсем места гиблые стали, тут недалеко ещё Дикое Поле, князья приграничные грызутся, как псы голодные. Так-то дальше Свинежа… знаешь эту крепость? — я кивнула. Кто же Свинеж не знает! Крепость старая, говорят, заговорённая. Стоит на острове на излучине реки Пучай, неприступная. За ней как раз то самое Дикое Поле — Ничейные Земли, и охраняет она пути речные, торговые. — Вот дальше Свинежа, оно вроде как и привычное, а тут… Остановились недалече, да к нам гонцов и прислали, так мол и так, избавьте, лютует тварь. Мы сперва решили, что или стая волчья, или медведь-шатун, вот и поехал я с небольшим отрядом, думаю, разомнусь заодно. А он на нас вышел. А дальше ты и сама знаешь.

Я вспомнила ребёнка с болотной лихоманкой и закусила губу. Значит, не только у нас в округе такое. Навьи, шатуны, неурожаи да болезни не ко времени. Везде беда, везде плохо.

— Вот и прошу: отведи меня в деревню! Вы ведь ближе к этому живёте, больше нашего знаете, — он совсем всем телом подался вперёд, чуть ли не нависая надо мной. — Мне поговорить только. Нужно, очень нужно!

Я замерла, а потом против воли выпалила:

— Хорошо. Только поклянись, что зла не сделаешь никому и никого не будешь подговаривать сделать зло!

“А то знаю я вас,” — добавила я мысленно. Зря я это сделала, ох зря! Выскажет мне матушка! Хорошо, если только словами! Сама пусть не врагов, но уж точно не друзей приведу!

Может, назад всё вернуть, пока не поздно? Слово окончательное-то не сказано.

— Клянусь. Жизнью клянусь, — тихо и спокойно пообещал сотник, глядя мне в глаза. — Слышишь, Ясна? Клянусь. И припасы будут, как договаривались.

Установилось молчание, слышно было, как за стеной начала снова завывать вьюга, а в очаге потрескивает огонь.

— Это если только с матушкой Ягдой поговорить, но она больше по лекарству, волшебству, найдёнышам, — начала я, поняв, что уже не отвертеться. Да, если вправду говорить, не чувствовала я от него беды. Не юлил он, когда сказал, что очень нужно. – Больше неё про навий только дядька Нелюд знает, он в Искоростень ушёл и до зимы из столицы не вернулся.

— Значит, с матушкой и поговорим, — ничуть не расстроился Ставр, откидываясь обратно. В избушке сразу стало просторней и легче дышать. Силой от сотника так и пыхало, горячей, огненной, обжигающей. — О, вода почти стаяла. Давай кашу поставлю. А соли мало…— поведал он, заглянув в закрытую крышкой солонку.

— Соль дорогая, — вздохнула я. — Старые запасы чуть остались, в этом году ничего купить не смогли.

Мужчина кивнул и сноровисто, будто всю жизнь только этим и занимался, занялся и кашей. Движения были красивыми, выверенными, отточенными. Воин – он и есть воин. И руки красивые…

Я вздохнула и отвела взгляд в сторону. Дела мне больше нет, чем руки всяких там рассматривать.

— Ясна, а тебя лихой схватке обучали? — уточнил он, не поворачивая головы.

— Обучали, — хмыкнула я. — И меня, и братьев. А тебе зачем? Неужели и вправду нанять нас хочешь?

— А разве в первый раз было похоже, что я шучу? — вопросом на вопрос ответил он. — Воины, умеющие постоять навьям, да ещё и волшбу какую знающие, очень нужны. Не поскуплюсь.

— Ты сначала с князем о жалованьи договорись, да с дружиной о том, что изоев приведёшь, — подделала я. — Лесные воители дорогие, товар редкий, да штучный. И не всем такое соседство понравится.

— Договорюсь, — со странной интонацией протянул он, — не откажет князь. И с братьями твоими поговорю, как вернёмся. Может, и матушка что подскажет.

Я пожала плечами и посмотрела в мутное окошко, да только ничего не увидела. Дверь была приоткрыта, чтобы дым лучше шёл, и по ногам немного сквозило, но и в узкую дверную щель тоже ничего интересного не разглядеть, вот и оставалось смотреть на сотника и надеяться, что он не истолкует моё внимание превратно. Хоть бы пес проснулся, всё веселее, но Таш как-то незаметно переместился в угол под лавку и теперь выглядел как брошенный тулуп. Вот скажите мне, сколько можно спать?

Лихая схватка… а ведь Ставр прав, дело наше и вправду было лихим, непривычным. Это обычного воина учат воевать, нас учили выживать. Никакого кодекса чести и достоинства, никаких правил писанных или неписанных — цель одна – выжить. Выжить, когда твой противник сильнее, выжить одному против толпы. Драться мечом, топором, кулаком и умением, а чаще ворожить, глаза отводить, путать мысли, путать дорожки, пугать коней и… драться с теми, кого нормальный люд и не встретит никогда — с проклятыми, с навьями.

Если вы в лес лишь по грибы да ягоды ходите, в глухой чаще не живёте, вряд ли вы их даже встречали. А если встречали, то никому и никогда уже об этом не расскажете.

А у нас тут дом, и другого дома нет…

Надо ли говорить, что все, кого дядька Нелюд обучил, были особенными?

Глава 8. Морошь 7 лет назад

ше себя почувствовала. Сама дошла до стола, на котором уже стояла плошка с горячей похлёбкой. Всё, что у меня осталось от прежней жизни: куколка да перстенёк. Куколку за пазуху, а перстенёк надела.

Одежду сожгли вечером на костре, просто так, буднично, будто каждый день тризну делают. Матушка шептала какой-то наговор, кидала в костёр землю, горькие полынные травы. Я безучастно смотрела на пляшущее пламя: вот оно, моё погребение, символическое, огненное, но… всё равно погребение. Домой не вернуться, как если бы я и в самом деле умерла. Знать бы ещё, где этот дом, да что с ним стало.

Я украдкой посмотрела на ребят, с которыми мне предстояло жить. Семья… моя новая семья. Лют и Лунь стояли совсем близко, поглядывая на меня немного даже с гордостью: дескать, какие мы молодцы. Медвяна вообще держала меня за руку, украдкой поглаживая по тыльной стороне ладони. Еленья, скрестив руки на груди, стояла сразу за матушкой у правой руки. Они даже были чем-то похожи: такие же статные, такие же неприступные, как изваяния.

— Пойдём, деревню покажем, — дёрнул меня за рукав Лунь, когда всё закончилось и от костра остались только тлеющие угольки. Волчий полушубок, что мне выдали, был огромным, сильно на вырост, но тёплым. – С кузнецом познакомим, наше место учебное покажем, а может, и с наставником нашим, дядькой Нелюдом, встретимся. У бортника мёда возьмём, ежели даст, конечно. Но ты новенькая, тебе даст, он добрый.

Деревенька была небольшая, десятка два подворий, обнесённая по кругу крепким частоколом с тяжёлыми воротами. Посередине деревни кузня, даже отсюда молот слышно. Кое-где блеяли козы, надрывно орал петух.

— Огороды за частоколом, — с гордостью, будто сам сажал, пояснил Лют, — и сады дальше, у берега реки. Весной сходим, посмотришь, красотища! Весь берег как молоком облит. И яблоки есть, и вишня, и слива, и смородина, крыжовник — княжеская ягода. Ну и лес, он рядом — прокормит.

— А поля? — глупо уточнила я.

— Какие в лесу поля? — обидно хохотнул Лунь. — Тут даже лугов покосных нет, с полянок только коз и прокормить. Ни одной коровы не держим, её на сене да ветках зиму им не пережить, нет кормов. Даже лошадь одна, не тянем больше, а без лошади совсем плохо. Всё, что надо, у деревенских вымениваем. Наше ремесло хорошо идёт: и железное, и тканное, пушнина, опять же, а больше травы да амулеты, да за делом ведовским, лекарским. Так что дорожка-то проторённая, если сговориться, мужики деревенские за шкурки и льна, и хлеба привезут, а то и помогут с чем. Раньше легче было, а сейчас... — Лунь как-то по-взрослому обречённо махнул рукой. — Мор был осенью, такой, что даже матушка не знала, как и остановить. Вечером здоров, а наутро и остыл уже. А может, и навьи баловались, поди разбери. Умерло много, всё больше мужчин молодых да парней, а кто не умер — на отхожий промысел подался, мор-то не только у нас прошёл, кормиться-то надо. Мы тоже с братом выучимся и воинами станем, в дружину наймёмся или ещё, может, к купчишкам в охрану – тоже дело нужное! Или... — мечтательным тоном протянул парень. — Дикое поле рядом. Если возьмёшь, да удержишь, то и в князья выбиться можно!