Ольга Кипренская – Лихолетье (страница 11)

— Всё правильно, девонька, всё правильно, — приговаривала матушка и подсунула мне в руку пахнущий горькими травами и брусникой отвар в глиняной плошке. — Всё правильно, горюшко надо выплакать. Так оно легче. И придумать, ради чего жить дальше. А память… память придёт, если надо будет и когда надо будет. Об этом не переживай.

Я вздохнула. Вместо смытой слезами горькой обиды вставало совсем другое чувство, горячее, обжигающее и перехватывающее горло: ярость? Злость? Очень хотелось вернуться и… отомстить? Я не помнила, что произошло, но знала твёрдо одно: меня пытались убить, и ещё у меня отняли что-то очень дорогое, ценное. То, что было моим по праву. Странно это – не помнить, за что и кому, но желать отомстить, и отомстить страшно.

А может, и не странно, а как раз и нормально. Матушке я ничего не сказала.

— Вот одежда, — рядом со мной опустилась стопка ткани: платок, завеска - платье верхнее без рукавов да по бокам несшитое, чтобы нижнее не пачкать, само платье простое со шнуровкой у ворота, сорочка да вязаные иглой чулки и сапоги. Сорочка и платок из холста белёного, завеска в травянисто-зелёный окрашена, а платье шерстяное коричневое. Откуда-то я знала —это добротно и хорошо, но небогато. Я вот раньше… а что я раньше? Мысль вильнула хвостом и растворилась, как лиса в ельнике.

— А то, в чём я была? — я взялась за ворот рубахи.

— В огонь пойдёт, — матушка посмотрела на меня ласково, но строго. — Негоже за старое цепляться. Считай тризной по прошлой жизни. Нет туда возврата, девонька, привыкай...

Я кивнула. В огонь, так в огонь. Изгои, так изгои. Умерла, значит, умерла. Для этого меня в лесу и оставили, значит, назад нет дороги. Я ещё сильнее сжала куколку и нащупала под передником что-то твёрдое. Колечко. Простое, медное, с круглым розовым камушком. От одного вида в груди защемило и стало радостно-радостно. Я быстро натянула кольцо на безымянный палец, показывая, что в огонь оно не пойдёт, как и куколка. Матушка сделала вид, что не заметила.

— Ну не переживай, девонька. Все мы так живём, и неплохо живём. А тебя как звать-то? Меня Ягдой зовут. Матушкой Ягдой. Нельзя человеку без имени. Любое бери, которое глянется да на душу ляжет, раз прежнее не вспоминается.

— Я… — камушек игриво посверкивал в полумраке, розовый, задорный, как утреннее зарево. Зарево, утро... что-то знакомое… Я вздохнула и решилась: — Меня зовут Ясна.

— Переодевайся, Ясна, — матушка поднялась с лавки. — Обедать пора.

Глава 7

На следующий день метель повела себя подло и, как говорил Лунь, сделала обманный ход. С полуночи стала стихать, и я уже было обрадовалась, что скоро совсем уймётся, но к утру разыгралась с новой силой. За дверью висела всё такая же непроглядная белёсая пелена, и ничего не оставалось, как сидеть в избушке и надеяться, что распогодится.

Сидеть не хотелось, спать тоже. Сотник начинал невыносимо раздражать своим присутствием. Вроде и не делает ничего такого, просто рядом находится, а всё равно напряжение между нами, как тетива, того гляди, лопнет. Или вспыхнет, как сухая береста от малейшей искры. Неправильно всё это. И смотреть не хочешь, а всё равно смотришь, и как удушливой волной накрывает. А он… ещё и улыбается! Специально, что ли?

За весь вечер едва перебросились парой слов. Лунь говорит, что, когда долго едешь с незнакомым человеком, то поневоле рассказываешь ему всё, общаешься, делишься. Так вот, по моему мнению, это всё глупости. Ничего рассказывать и ничем делиться со Ставром мне абсолютно не хотелось.

Да и прямо сказать, почти сразу после ужина, как окончательно стемнело, мы завалились спать, улегшись на противоположных лавках. Пёс попытался было пристроиться на третью, но был согнан и, не особо печалясь, растянулся по полу всей тушей. Я наступила на него пару раз, вставая по нужде. Таш даже не огрызнулся, спал как убитый. Охранничек, чтоб его!

Я задремала быстро: сказалась полубессонная ночь, усталость, да и рана не давала о себе забыть, начала противно ныть да вниз оттягивать.

— А с рукой что? — на утро сотник был противно бодр и весел. И явно чувствовал себя лучше, чем вчера, а вот я наоборот: рука совсем разболелась, несмотря на отвары, и отказывалась подниматься. Всё-таки я слишком много на себя взяла, и раненого тащила-выхаживала, и готовила, и печь топила. Плохая сейчас из меня воительница да добытчица, отлежаться бы для начала.

Как я назад повезу полтуши лося, я старалась даже не думать. По всему выходило, что с трудом, но мне её главное с лабаза спустить и на салазки погрузить, а дальше я обвяжусь и дотащу как-нибудь. Наверное.

— Болит, — коротко бросила я. Глупо отрицать очевидное.

— Сильно? — в голосе воина не было ни капли насмешки, только ненужное мне понимание и сочувствие.

— Сильно.

— Покажешь?

— А ты лечить умеешь? — проворчала я.

— Ну, немножко умею, — сознался он, — давно, ещё в детстве, лекарка одна научила. Так покажешь?

— Смотри, — я неохотно закатала рукав и мстительно добавила: — только учти, сегодня за дровами тебе идти. И кашу варить тоже, я только добрым словом помогу.

— Схожу, — как-то слишком спокойно согласился он.

Он аккуратно размотал тряпки и…

— Ого. Где это ты так? — я вывернула голову. И вовсе не “ого”. Да, воспалилась немного, да, чуть стало подтекать, но в целом достаточно неплохо. Могло быть и хуже.

— Три недели, — он аккуратно, едва касаясь пальцами, пощупал кожу вокруг ранки.

— Шатун подрал. И не три недели, а неделя, — поправила я.

— Шатун…Неделя. Быть не может… Ещё меня тащила…

— Лекарки наши умеют и заговорить, и заживление ускорить, — я поморщилась. Не то чтобы нестерпимо больно, а противно. Хорошо, что хоть не дёргает и припухлости сильной да болезненной нет, значит, не загноилась. — Ничего не надо делать. Просто промой там взваром заговорённым и перевяжи.

— Отдохнуть бы тебе, воительница, — Ставр взял с шестка горшочек с отваром и присел рядом на лавку.

Не знаю, почему его тон мне совершенно не понравился. Было в нём какое-то снисхождение. Ладно, когда ещё дядька Ратибор или Нелюд похожим со мной разговаривал, но… но этот! Словно я ему и не ровня вовсе, а какая-то девка обычная, которая только и может, что смущённо глазки в землю опускать.

Больше не говоря ни слова, он аккуратно промыл рану и потуже перевязал чистыми тряпицами. Хорошо сделал, опыт чувствовался. Ну да, рану перевязать — это любой воин уметь должен, а то если не сам кровью истечёшь, так твой товарищ.

— Топор-то где? — затянул он последний узелок, как нарочно на бантик. Вот ведь… Лют или Лунь нормально бы сделали, узел как узел, а этот… бантик. Но возмущаться не стала, незачем. И впрямь решит, что я девка капризная, и совсем хвост распустит, как глухарь на току.

Хотя, какая разница, что он подумает? Может, я его и не увижу больше.

— У двери стоит, — пояснила я. — А дрова – как спустишься с левой стороны, там чурбаки и лежат, снег смети с поленницы, и увидишь. Они навесом укрытые, только сверху намело вот. Может, и колотые есть, смотреть надо, не помню уже.

Он кивнул, накинул свой тёплый кафтан, подхватил топор и вышел из избы. Я принялась закатывать рукав обратно: кто я такая, чтобы ему мешать, пусть тоже свою лепту вносит. Заодно и посмотрим, насколько княжьи сотники к домашней жизни приспособлены. Рука постепенно переставала ныть, успокаивалась, но не совсем — стоило неловко повернуться, как она тут же начинала напоминать о себе — осторожней, дескать.

— Вот так и живём, Таш, — я обратилась к собаке. — Как думаешь, сможет дров нарубить, или облажается?

Пёс поднял голову и зевнул, показав розовый язык.

— Я тоже думаю, справится, дело-то простое. А кашу я ему, так и быть, помогу сварить. Совет там дам дельный, подскажу, как и чего. Что, не помощь, скажешь? Ещё какая! Он, может, привык, что ему всё на золочёном блюде подают да ложку прямо в рученьки кладут. Сотник же, не абы кто!

Таш чихнул и прикрыл глаза. Никакого сочувствия!

Мужчина вернулся нескоро, причём задержался настолько, что я собралась было начать переживать: может, топор на ногу уронил с непривычки и лежит там помирает? Но нет, пришёл, да ещё с охапкой дров. Неужели с запасом наколол? Хорошо бы, задерживаться не придётся!

Ставр отряхнул с непокрытых волос серебристую россыпь снежинок, сгрузил дрова у очага, взял вёдра и снова скрылся за порогом.

Если он ещё и печь затопить сумеет, точно переменю к нему отношение! Может быть.

Но и тут сотник смог меня удивить.

Очаг он разжёг быстро да сноровисто, будто всю жизнь этим занимался. Вёдра со снегом поставил ближе к тёплому печному боку и уселся за стол совсем уж по-хозяйски, сразу перечеркнув все проклюнувшиеся к нему хорошие чувства.

— Слушай, воительница, а главный у вас кто?

— Нет у нас главных, на общем сходе всё и решаем.

Он кивнул. Дескать, знакомое дело — сход. Все голос имеют, ну не все, конечно, а кто возрастом вышел. Только в городах и сёлах одни мужчины говорят, а у нас все, и мужчины, и женщины. Живём мы уж совсем не так, как “простая” деревня. Совсем не так. Понятно, что есть те, к кому прислушиваются больше, кому слово последнее оставляют, но всё равно — всем миром.