Ольга Кипренская – Лихолетье (страница 10)

— Почему? — он так искренне удивился, что у меня аж дар речи пропал. — Я с припасами помочь могу, ваши ж дети голодают, но и мне помощь нужна.

— Слушай, сотник, хватит об этом, — я отложила ложку, есть перехотелось. — У нас и так бед хватает, а вы ещё больше лиха приносите. Незачем тебе к нам дорогу знать. И закончим этот разговор.

Снова установилась тишина. Я поднялась к очагу, травы запарить надо, и себе тоже. Что-то совсем душу разбередила, не сорваться бы. Да и рана болит.

— Ясна, — он аккуратно тронул меня за рукав. — Если у тебя столько обиды к людям, почему меня тогда на той поляне и не оставила?

— Потому что это неправильно, бросать на смерть в зимнем лесу, — пожала плечами я. — Любого бросать неправильно.

— А если бы, например, узнала, что тот, кто умирает, тебя там оставил? — тихо уточнил он.

— Странные вопросы, сотник. Или знаешь кого? — не нравится мне, куда зашёл этот разговор, ой, не нравится! — Сам ты точно не мог, отроком тогда был.

— Я просто спросил, — улыбнулся он. — Понять, как далеко твоя доброта идёт.

— Ну раз так, — я с трудом сдержалась, чтобы не сказать ему, где видела его вопросы с подковыркой и что доброта моя на таких, как он, не распространяется, — да, всё равно бы спасла. Но потом, возможно, добила. Потому что в лесу — неправильно!

— Понял, — хмыкнул он и замолчал.

Глава 6. Морошь 7 лет назад

Меня словно на берег волной выкинуло. Я резко открыла глаза и не поняла, где нахожусь — жива? Или нет? Я огляделась. Стена, брёвна тёмные, лиственничные, потолки высокие, значит, не домовина. Лежу на лавке, накрыта медвежьими шкурами. С трудом повернула голову: изба. Большая изба. Надо мной склонился мальчишка-подросток, высокий, плечистый, коренастый со странными, светло-зелёными, почти жёлтыми глазами и длинными волосами, собранными в низкий хвост на затылке. Волосы тёмные, а уже седая прядь у виска пробивается.

— О, гля-ка! — крикнул он кому-то за плечо. — Новенькая очнулась. Ну, вставай, найдёнка, как звать-то?

— Зовут? — я прикрыла глаза. Ничего не помню. Ничего. Только лес, мороз и жгучую обиду, такую, что слёзы наворачивались. И всё… Ни как зовут, ни откуда родом, ничего не помню. Только знаю, что мне надо вернуться, надо забрать своё…

Я пожала плечами и для верности даже головой покачала, показывая, что не знаю. Не помню.

Парень не стал настаивать, помог мне сесть и опереться спиной о стену. Меня мутило, покачивало, будто я в лодке, а лодка эта посреди огромного водоворота кружится, переваливается с боку на бок. Перед глазами всё расплывалось, и я на мгновение зажмурилась.

— Где я? — я попыталась открыть глаза, приподняться, но тут же повалилась обратно: слабость была невероятная.

— Ты у нас в деревне, в Мороши.

— Морошь? Не помню такое…

— Тут Белоград недалеко, а деревня Вежьи Дворы и вовсе близко, полдня пути всего… Ну или Ботниковы слободы — это дальше, а ещё дальше за Белоградом Малые Торжки, но это за Свинежем.

— Не помню я там таких деревень, не знаю, где это, — хотя, может, и знала раньше, только сейчас какой толк? — А роду вы какого?

— Да нет у нас роду, — отмахнулся парнишка, — изверги мы.

— Так а из какого рода изверглись?

— А из разного. Изгои.

Ах, вот оно что… Слово “изгои” кольнуло, память на миг всколыхнулась и тут же опала, сомкнувшись, как тина болотная над брошенным камнем. Я должна была что-то помнить, но не помню…

Выходит, я не умерла? Выходит, меня спасли, принесли? Мир перестал качаться, я открыла глаза и поняла, что в горнице полно народа.

— Меня Лют зовут, — парень присел рядом и представился, не дожидаясь моего ответа об имени. — А вот мой брат Лунь — он кивнул на стоящего паренька, похожего на него, как две капли воды, у которого серебряные нити равномерно поблёскивали в чёрных волосах, тоже собранных в низкий пучок и перевязанных лоскутом.

— А это Еленья, — Лют непочтительно ткнул пальцем в девочку, точнее, юную девушку в тёмно-зелёном платье, держащуюся поодаль. Поняв, что говорят про неё, девушка фыркнула и демонстративно отвернулась. — Матушка её себе на замену учит, говорит, дюже способная. Не обращай внимания, она всегда такая, нелюдимая. Её мать новорожденную в ельнике бросила, от греха внебрачного избавилась. Чужинка она.

Еленья и вправду была чужинкой: стройная до худобы, с высокими скулами и слегка раскосыми смоляными очами, волосы как вороново крыло, аж в синеву отливают, и взгляд неласковый и стылый, как зимнее утро. А кожа белая-белая и такая прозрачная, что аж венки видно.

Полураспустившаяся нездешняя красота.

— А вот Медвяна, — продолжил Лют, названная девочка подошла и лучисто улыбнулась. — Сироткой осталась, её тётка родная в лес и свезла, на избу позарилась, ну и чтоб лишний рот не кормить.

— Там их действительно много, и все мал мала да меньше, и кушать нечего, — чуть слышно ответила девочка, а Лют тяжко вздохнул.

—Она всех любит да жалеет, — пояснил вздох парень, — по осени волчонка притащила, отощавшего, говорит: “смотрите, какой щеночек славный”! Мы чуть из избы через окно не выскочили. И выходила ведь. Та ещё тварь была, даже нас с Лунем не признавал, а к ней ластился. Потом в лес ушёл, как окреп.

Девочка покосилась на него и ничего не ответила. Она вся была гречишная. Две толстенные косы, цвета гречишного мёда, мелкие веснушки цвета обжаренной гречки, рассыпанные, как пшено. Даже личико, как гречишное зерно, с остреньким подбородком и широкими мягкими округлыми скулами. Она и пахла так же — терпким мёдом, цветами и травами. Глаза ласковые, медово-зелёные, лучистые. Сарафанчик розовый, выцветший из красного, и белая рубаха, совсем без вышивки. Странно, что ни у кого вышивки родовой, обережной нет.

— Куколка! — я вспомнила и аж подскочила. — Где моя куколка?

— Да вот же она, вот, всё сохранили, всё сберегли, — Медвяна сунула мне в руки мою тряпичную куколку, и я крепко сжала пальцы. Голос у неё тоже был, как гречишный мёд, нежный, сладкий, но не приторный.

— Так зовут как тебя, найдёнка? — не отставал Лют.

— Не помню, — я прикрыла глаза. — Ничего не помню. А нашли меня как?

— Тебя собаки наши учуяли, — обстоятельно-спокойно сказал Лунь и добавил с плохо скрываемой гордостью. — А довезли мы с братом. Так что можно сказать, ты теперь наша сестрёнка.

— Знаем, на какие места людей свозят, — мрачно пробурчал Лют. — И пошли просто посмотреть, а они как залают! Мы сразу поняли, что живой человек, из сугроба выкопали, ты уже почти не дышала, думали, не довезём.

— Однако ж отошла, матушка говорит, что это очень удивительно. Столько в самый холод да бураны в лесу пробыть, и даже носа не отморозить, — ехидно поделилась мыслями Еленья. Голос у девушки был подстать ей самой: высокий, звучный и при этом холодный, как весенняя вода.

— Ёлка, — прикрикнул на неё Лунь, — зачем ты так говоришь?

— А что я не так сказала? — дёрнула плечами чернокосая. — Всё правильно сказала, удивительной живучести наше новое приобретение.

Про род и родителей спрашивать никто не стал, да и какое это здесь имело значение? Изгои…

— Не переживай так. Всё, всё хорошо будет, всё наладится, матушка, она добрая, и остальные, они тоже добрые, и Ёлка добрая, просто прячет доброту. Всё будет хорошо, — прошептала Медвяна и погладила меня по руке тёплыми пальчиками.

Я кивнула и тут же об этом пожалела — к горлу подкатила дурнота. Не очень-то я и живучая, вон встать никак не могу, хотя, если вспомнить, откуда меня достали…

— Т-сс, матушка… — зашептал Лунь, и всё разом стихло.

Я почувствовала, что рядом кто-то сел, и, собрав всю волю в кулак, приоткрыла глаза. Всё было как мутной пеленой подёрнуто, но матушку разглядела. Ей оказалась женщина высокая, худощавая, с волосами, спрятанными под тёмное покрывало, и в тёмном же платье. Возраст я сразу так определить и не могла: с одной стороны, она показалась очень старой, почти древней, а с другой стороны, была в ней какая-то живость, зрелость, полнота.

Пелена перед глазами медленно таяла, и я поняла, что матушке лет сорок, может, сорок пять. Но взгляд суровый, тёмный, неласковый, лицо худое, губы тонкие, оттого и смотрится почти старухой. И сила в ней чувствуется. Глубокая сила, истинная, затаённая.

— Как поживает наша находка? Вижу, что очнулась. Что вы встали, как столбы придорожные? Медвяна, одежду неси, в светёлке сложена. Еленья, отвар подай, да похлебки налей в плошку. А вы что застыли? — цыкнула она на мальчишек. — Спальное место приготовили?

Всех как ветром сдуло, только Ёлка осталась и в печь нырнула почти по пояс.

— Ну, девонька, — обратилась ко мне матушка, голос у неё был ласковый и в то же время твёрдый. Если б она была матушкой, то была бы матушкой медведицей, подумалось мне. — Что случилось? Как в лесу оказалась?

— Не помню, — я сглотнула внезапно возникший комок в горле, и на мои глаза снова навернулись слёзы. Я против воли всхлипнула. — Ничего не помню.

Я ткнулась лбом в плечо женщине, чувствуя, как её ладони обнимают меня за плечи, и горько заплакала, сама не понимая, отчего. Матушка не перебивала, не спрашивала. Просто молчала, оглаживая руками мои плечи, и реветь хотелось ещё сильнее.

Плакала я долго, а когда перестала, в голове была такая пустота, что стало страшно. Ни слёз, ни мыслей. Даже горькая обида схлынула, как не было.