Ольга Кипренская – Лихолетье (страница 14)

Больше ничего не поясняя, он развернулся как ни в чём не бывало и пошёл в сторону деревни.

— Коли надумаешь, приходи, обучать буду, — добавил он, не оборачиваясь. — Только подумай прежде крепко, назад дороги не будет. Воинское дело неспокойное, а воинский век недолгий. Детишек понянчить тебе точно не придётся, да и замуж кто такую возьмёт? Мало мужиков, которые не просто наравне встанут, а верх возьмут, а кому нужна жена, которая по всем статьям выше будет? Подумай, девочка, крепко подумай. А я… Есть поверье у нас, что каждый учитель должен хоть одну поленицу воспитать. Вот, значит, так и сложилось. Дождался, значит.

И ушёл.

А я стояла посреди поляны, как тот идол, переводила взгляд с Люта на Луня и обратно и очень хорошо понимала — мне и думать не надо.

Я должна уметь воевать. Уметь убивать.

Только зачем?

“Чтобы вернуться и отомстить” — прошелестел в голове внутренний голос и пропал. Я закрыла глаза, чувствуя, как жгучее, как не остывший уголь, чувство разливается в груди. От него хотелось кричать во весь голос и крушить всё вокруг.

Мне было кому и за что мстить. Хоть я этого и не помнила.

Глава 9

К следующему утру всё-таки распогодилось, снег лежал вокруг пушистым покрывалом. Выскочивший из избы пёс со всего маху прыгнул в самый большой сугроб, скрывшись в нём по макушку. Что собаке радость, то нам тяжкая дорога. Попробуй пройти по такому пуху!

Ещё не начало светать, звёзды висели низенько-низенько, и в их свете снег искрился, переливался, будто ковер в сказочном княжестве. Мороз пошёл на убыль и не обжигал, а скорее приятно холодил после жаркой и душной натопленной избы. Хотелось просто стоять в дверях, дышать лесным воздухом и любоваться темными очертаниями елей, смотреть на голубые искорки снега и на золотистый рожок месяца.

— Ну и где твой лось? — мужской голос выдернул меня из благостного состояния, как карася из речки. Вот всегда так! То Лют, то Лунь, то этот… Я обернулась, воин был уже полностью собран, даже кольчугу натянул. — Надо идти, пока время есть, вдруг опять разыграется.

Без него знаю, раскомандовался тут.

— Подожди, я сейчас тебе братовы рукавицы дам и запасные лыжи, — я нырнула в избу и пошарила за остывшим очагом. Рукавицы лежали на своём месте, мы всегда оставляли одну пару у печки, мало ли, кому сгодятся. Теряются они быстро, а на морозе ты продержишься до тех пор, пока руки не замерзнут, а дальше уже как повезёт.

Поэтому в избе запасная пара всегда лежала: и широких лыж, и рукавиц. Лес не терпит пренебрежения и легкомысленности. Особенно такой лес, как наш. Есть небольшие леса молодые, приветливые да чистые, когда всем миром и от сухостоя чистят, и детишек малых одних по грибы да ягоды отпускают. Наш лес иной — он древний, суровый, дремучий. Мы, и то только до границы определённой ходим, а деревенские и вовсе дальше опушки не суются. Недаром наш острог так близко к деревне и стоит, полдня — день ходу всего. Другие изгои совсем в чаще обретаются, порой за неделю от ближайшего жилья не дойдёшь. Оно и правильно, чего хорошего от деревенских ждать?

Но… если идти дальше на восток, а потом повернуть на север, то наткнёшься на невысокие каменистые гряды – их гривой называют, уж не знаю, почему. Именно эти называются и вовсе неприятно – Гиблая Грива, а за ними чащобы непролазные, такие, что наши дебри огородом покажутся, где капуста в рядок растёт. И ходят про эту Гриву слухи мутные, нехорошие. И про капище древнее, и про всякое такое. Она не очень далеко от нас, если, конечно, знать как идти, только я за Гривой никогда не была. Братья как-то проговорились, что ходили туда пару раз, но на этом и всё. Я не спрашивала, всё равно делать там нечего, туда даже зверьё не ходит, все тропы обратно поворачивают.

— На, держи! — я протянула Ставру простенькие, так неподходящие богатому наряду рукавицы. — Пока будешь стаскивать да на салазки грузить, я немножко в доме приберусь и лыжи тебе достану.

Мужчина кивнул и, не говоря больше ни слова, шагнул в темноту.

— Спасибо, избушка, за тепло, за защиту, за заботу! — я повернулась в сторону очага и поклонилась, как и положено, дотянувшись до пола кончиками пальцев.

Надо как следует отблагодарить, попрощаться. Чтобы, когда в следующий раз сюда вернёшься, тебя снова укрыли не только от непогоды, жары ли, холода ли, но и от всякого глаза лихого, недоброго. В основном от лихого и недоброго укрыли.

Видно, что кругом нечто ходит, а к избушке на полянку даже не суётся — оберегает место, нездешним тварям нет хода. С умом полянка выбрана.

А теперь осталось самое важное: разложить сухие дрова у печи, как раз на одну-две растопки, поставить на место вёдра и утварь, оставить немножко соли и крупы, спрятать недалеко огниво. Правда, крупы в этот раз совсем мало вышло, ну ничего, хоть сколько-нибудь, да есть. Мы же тепло и кров взаймы берём, ушёл — оставь, как было: чисто, прибрано да дрова на растопку заготовлены. Неизвестно, когда ты, или кто ещё сюда набредёт, вдруг совсем без сил будет, а тут и дрова есть, и огниво, и крупы немного лежит, а значит, и согреется, и поест, и выживет. А если нет? Вот, то-то же.

Уходишь — сделай так, как до твоего прихода было. Таков закон.

Хорошо, что почти всё мы ещё с вечера убрали да дров заготовили, долго возиться не пришлось. Когда я спустилась, Ставр уже ждал меня, на салазках было уложено мясо, укрытое мешковиной и перевязанное верёвкой. У ног мужчины крутился Таш.

— Ну что, воительница, показывай дорогу. Точно не заплутаем?

— Не заплутаем, — фыркнула я, протягивая ему лыжи. Заладил: воительница, воительница. Будто у меня имени нет. — Таш, домой!

Пёс напоследок ещё раз крутанулся, вскинул голову, нюхая воздух, и прыгнул вперёд, снова зарывшись в снег по уши. Вылез из сугроба довольный донельзя и снова зарылся. Как мало ему для счастья надо!

Я протянула руку, намереваясь взять верёвки от салазок. Но…

— Ясна, ты лучше вперёд иди, дорогу показывай, а сани я уж сам дотащу.

— Нам ещё лыжню протаптывать, — осадила я его. — А это по такому снегу работа не из лёгких, так что меняться будем. Но ты не переживай, — тут же утешила я сотника, — скоро мы на оленью тропу выйдем. А дальше по руслу ручья пойдём, совсем легко станет.

И пошла вперёд.

Мы шли молча, широкие охотничьи лыжи утопали в снегу, и каждый шаг давался с неимоверным трудом. Я даже не знаю, что было сложнее: тащить сани с тушей или прокладывать вперёд лыжню по такому рыхлому, свежему снегу. Да, по целине ты не едешь и не скользишь, а ступаешь каждый раз вместе с лыжей, поднимая тяжёлые налипшие снежные пласты.

Солнце уже ползло к полудню, когда мы только-только дошли до оленьей тропы, уставшие и взмокшие. Идти по свежевыпавшему снегу — сущее мученье, а тут ещё салазки, и сами не совсем здоровы.

Хорошо, всё-таки, что он мне повстречался, одна я бы за день не дошла, пришлось бы по пути ночевать, а это… чревато. Учитывая то, с чем Ставр тут столкнулся. Поэтому только вперёд, заночуем, если только совсем поймём, что не успеваем и из сил выбились. Зимой в лесу ночевать проще, чем кажется: снежная яма или нора, правильно вырытая, да небольшой костерок. Снег как одеяло тепло держит, в нём в любую пургу тепло, и любой мороз переждать можно.

Но лучше всё-таки дотопать до жилья. Целее будем.

По тропе дело пошло быстрее, а как вышли к ручью — и вовсе легко. Только вот к ручью мы вышли уже в сумерках. Это на лугах и долинах хорошо, там долго видно, а в лесу темнеет быстро, под деревьями и кустами сразу чёрные тени протягиваются.

Не сговариваясь, шли ходко, останавливались на короткие привалы и снова шли. Если долго отдыхать, то не встанешь потом, идти будет очень трудно, в шаг не вольёшься. Поэтому посидишь немного и снова в путь.

Дома отдохнём. Хоть весь день спать можно будет.

К деревне подошли даже не затемно, а сильно за полночь. Ворота ожидаемо закрыты, за воротами тишина.

Мужчина опёрся на створку и тяжело, надрывно закашлял.

“Храбрился больше”, — мелькнула мысль, – “всё-таки сильно его потоптали. Надо матушке сказать, пусть посмотрит. А то сляжет ещё. А ведь салазки почти всё время тянул, особенно под конец, как бы не надорвался…”.

Я легонько тронула его за рукав и отвела чуть в сторону, где была небольшая калиточка для хозяйственных нужд. Ещё одна, скрытая, была с другой стороны тына. Ворота нам сейчас точно никто отпирать не станет, а вот калитку откроют.

Надеюсь на это.

— Открывайте, свои пришли! — я отвязала лыжу и со всей силы пнула калитку. Достучаться я и не надеялась, а вот собак переполошить можно. И я не ошиблась — из-за ворот послышался многоголосый лай, радостно подхваченный с нашей стороны Ташем.

Ну вот и всё, остаётся только ждать: пока оденутся, пока к воротам добегут, выяснят, что это свои... Часовых у нас отродясь не было, некому тревогу поднимать. Да и тын не от людей, а от волков, медведей да лис. Против последних он и не очень-то помогает, самых глупых да ленивых разве что задержит. Но в нашем лесу настолько ленивых лисиц отродясь не водилось! Поэтому от лис держали самого лучшего и злого защитника - гусака.

Так что пока разберутся, можно прислониться к ёлке и передохнуть. Если встать не и выйдет потом, то донесут, в крайнем случае доволокут. Я в них верю.