Ольга Карась – Мастер Слышащий (страница 2)

– Леля, ты можешь выяснить, что происходит в Москве? – она улыбнулась и исчезла. Янтарь стал тёмным и пустым.

Я только прикрыл веки и вдруг услышал, как зашипел от натуги Шлык.

Мерцающий купол света, наш щит, затянутый вокруг стоянки, дрогнул. По его внутренней поверхности пробежали сухие, синие искры, словно по натянутой коже. Шлык вскочил на ноги, его лицо исказилось от напряжения, руки поднялись и вцепились пальцами в пустоту перед собой.

– Богдан! Что-то… давит! – его руки задрожали в попытке удержать плетение света.

Все проснулись мгновенно. Не от крика Шлыка – он скорее хрипел, а от изменения давления в воздухе. Тот самый холод, что ползал у меня по спине, теперь накрыл всю поляну. Он был не физическим, а магическим. И тут я услышал.

Это не была просто тишина. Это был всплеск. Короткий, пронзительный, как крик хищной птицы, но растянутый во времени и перевёрнутый наизнанку. Не звук, а его отпечаток, выжженный в самой ткани реальности. И он нёс в себе знакомую фигуру.

– Это Вольга, – хрипло выдохнул я, вскакивая и оглядывая товарищей. – Его звук.

Больше на поляне не было ни нашего проводника, ни его узла. Яркий свет купола погас, захлёбываясь и потрескивая. Нас окутала кромешная тьма, в которой только тлеющие угли костра бросали кровавые блики на перекошенные лица спутников. А снаружи, из чёрной пасти леса, на поляну медленно, неотвратимо, спускалось молчание. Не природная тишина леса, заполненная приглушёнными звуками жизни, – плотное, удушающее отсутствие всякого звука, пожирающее даже стук собственного сердца.

Леля в моей руке внезапно вспыхнула яростным, золотистым светом – крохотным солнцем в наступающей ночи. Она не говорила. Она предупреждала.

– К оружию! – рявкнул я, перерезая пустоту, обволакивающую нас. Люди заметались, доставая топоры, клинки и ножи, занимая круговую оборону вокруг кострища. Шлык пытался восстановить узел купола над нами, но все его попытки лишь причиняли ему боль.

– Прекрати! – крикнул я ему. – Защищай себя и Игната. Мы разберёмся.

Я выдохнул, как всегда, прежде чем почувствовать пространство. Звук окружающего леса наполнился звоном струн, простертых между людьми. Вот Шлык держит Игната практически канатом, вот плотники звучат клубком шёлковых нитей, опутавшей их связь между собой, вот моя нить, ведущая на край поляны, ранее защищенной Шлыком, к моей кобылке. Я услышал, как нить как струна запела, задрожала, словно кто-то водит по ней лезвием топора и я сосредоточил внимание на ней. Этот звук полностью перекрыл иные звуки, и я с силой натянул её повторно, призывая Лягунью. Кобыла, повинуясь только ей слышному приказу, резко оборвала привязь и ринулась в толпу людей. Я подхватил её за удила, ощущая под ладонью знакомый, тёплый резонанс её жизни – простая, крепкая нота среди нарастающего хаоса. Её страх был ярким, чистым звуком, и я ухватился за него как за якорь.

– Игнат! – крикнул я, не отрывая внутреннего слуха от паутины пространства, восстанавливая даром связи между собой и отрядом – Сети! Ищи и рви их!

Игнат, прижав ладони к земле, зажмурился. Его дар был не в слухе, а в осязании связей. Он чувствовал не звук струн, а их натяжение, их узлы и петли. – Вокруг! – выдавил он, и голос его сорвался от напряжения. – Не глушит… оплетает! Как будто опутывают паутиной!

Он был прав. То, что я слышал как «молчание», на самом деле не было пустотой. Это была паутина из тишины. Бесчисленные тончайшие нити, которые не издавали звука, а поглощали его, сплетаясь в глухую, удушающую ткань. Они уже оплели наш световой купол и теперь тянулись к нам, к нашим собственным связям, чтобы их разорвать или заглушить. Моей силы не хватало, чтобы быстро их формировать заново, а нити тянулись к главным связям – связям с землей жизни людей.

– Шлык! – рявкнул я снова. – Не свет! Жар! Рви паутину жаром!

Шлык, бледный и дрожащий, понял, что делать. Парень разжал пальцы, в которых пытался удержать рассыпающийся узел света, и резко сжал кулаки. Вместо ровного свечения из его рук вырвался клокочущий сноп искр и тепловых волн – грубо, неискусно, но яростно. Паутина на миг отпрянула, её нити накалились докрасна и лопнули с сухим, беззвучным треском, который я почувствовал лишь как щелчок в костях.

– Ратим! Лукьян! – я обратился к старшим из плотников – Топоры наголо, держите верх. Парни быстро поняли, чего я от них хочу и принялись яростно рубить невидимую никому сеть. Лишь искорки от жара Шлыка указывали на то, что острые лезвия достигают своей цели. Через минуту погасли и они, люди выдохнули, опустив оружие.

Но это была лишь временная передышка. Паутина восстанавливалась, словно упорный паук всё быстрее пытался заплести свою жертву в оковы. И в этой тьме, сквозь прорубленные нити, теперь отчётливо проступили силуэты. Неясные, колеблющиеся, будто сотканные из самой тени и холода. Их было несколько, они глухо звучали одной нотой. Они стояли на опушке, не двигаясь, лишь наблюдая. Ушкуйники. Те, кто направил на нас эту гадость, пожирающую любой звук.

Лягунья била копытом, требуя покинуть место. Её простая, животная ярость резала давящую тишь как нож. Надо уходить. Я вскочил ей на спину.

– В сёдла! – в моём голосе впервые зазвучала не тревога, а команда. Мои товарищи бросились к лошадям и в минуту у кострища стояли уже не мастера, а целая княжеская конница. Телеги, полные инструмента, буквально руками были поставлены за нами. Нервничающие лошадки никак не хотели идти в упряжь. Лукьян, не говоря ни слова, быстро накинул связь, и животные подчинились. Я рванул поводья, и Лягунья, почувствовав твёрдую руку и облегчение, зазвучала спокойнее и ринулась вперёд – не в сторону леса, где стояли тени, и не назад по тропе, а к источнику тишины, к той самой пропасти, о которой говорил мне Игнат.

Это был безумный ход. Но я слышал. За источником тишины, пропастью, искажённой жаром Шлыка и стараниями моих братьев по оружию, есть звук. Не привычный звук леса, а вода – источник жизни. Я, наконец, услышал голос Двины, она ждала нас.

– Леля! – мысленно крикнул я. – Освети путь! Не светом – памятью о пути! Покажи дорогу!

Янтарь вспыхнул не золотым, а зелёным, глубоким, как свет в чаще леса. И в этом свете на мгновение проступили не тропы, а следы. Следы старой, почти забытой дороги, по которой когда-то ходили люди, дружественные этой земле. Следы, которые чувствовала Леля. Я стал проводником, возглавив наш отряд.

Мы влетели в зелёный свет, и тьма сомкнулась за нашими спинами. Давление исчезло, сменившись оглушительным, физическим рокотом. Грохотом воды, ревущим в темноте.

Я отключился от дара, невыносимого в таких условиях, прижался телом к Лягунье и она несла галопом навстречу воде.

Мы вынеслись на каменистый берег. Впереди, чёрная и необъятная, под низким, тяжёлым небом, едва освещённым тонким серпом Луны, лежала Двина. Её голос заполнял мир, вытесняя всякую иную магию, всякую тишину. Это был голос слишком древний, слишком мощный, чтобы его можно было опутать паутиной.

Я соскользнул с седла, едва чувствуя ноги. Лягунья, взмыленная и дрожащая, тут же опустила голову к воде. Остальные делали то же самое – кто пил, кто стоял, опершись на лошадь, слушая этот оглушительный рокот. Запряженные в повозку с инструментом лошади исходили пеной, а возница, молодой конюх Гришка, отирал тряпицей их бока. Он был перепуган.

Двина звучала, и это не был звук покоя, скорее – силы. Беспристрастной, равнодушной, вечной. После удушающего молчания леса он был почти болезненным, но благословенным.

Я оглянулся. Наш зелёный след растаял. Лес стоял чёрной, безмолвной стеной в паре сотен шагов. Тех теней – ушкуйников – уже видно не было. Но я слышал – они там. Они не пересекут эту границу, не смогут. У воды слишком мощные нити, её не заглушить и все мы, включая животных, – ею связаны.

Я огляделся в предрассветной темноте. На противоположном берегу, на высоком, тёмном мысу, угадывался зубчатый силуэт. Недостроенный. Искажённый. Строения Заставы казались кривыми, будто их вырвали из земли и воткнули обратно под немыслимым углом. От неё не шло привычного, ровного гула упорядоченной магии Ордена. От неё тянулась… тягучая, липкая пустота. Та самая, что пыталась поглотить нас в лесу, но здесь она была не активной паутиной, а шрамом. Глубоким, инфицированным разрывом в теле земли.

Игнат подошёл ко мне, бледный как мел. Он смотрел туда же.

– Она мёртвая, – прошептал он, и его голос едва пробивался сквозь рёв реки. – Не просто сопротивляется. Она… вывернута. Камень, видно, лёг не на связь, а на разрыв. И разрыв этот теперь питается стройкой.

Всё сходилось. Паника магистра. Провал и исчезновение Вольги. Сеть тишины в лесу. Это не было случайностью. Это был симптом. Симптом болезни, которая пустила корни в самое сердце проекта Ордена.

Леля в моей сумке излучала слабый, тревожный жар. Она чувствовала это. Чувствовала боль места.

—Я тут пересчитал наших, все выбрались с той поляны. Кроме Вольги, его нет нигде. И лошади его тоже нет. Что будем делать, Зодчий? – спросил Ратим, подойдя с топором в руке. В его глазах читалась не растерянность, а усталая готовность к приказу. Лукьян стоял рядом, молча оценивая ширину реки и силу течения взглядом опытного практика.