Ольга Капелька – Баро Вало (страница 3)

– Потому что я – тень, – улыбнулась Цоня грустно. – А тени замечают только когда солнце прячется.

Он выпил вино. Стало теплее. И горше.

– Она выбрала его, – прошептал Лука. – Этого… кузнеца. Мясника. Косая сажень. Почему?

– Потому что он – сила, – ответила Цоня. – Земля. Уверенность. С ним она будет как за каменной стеной. А ты – ветер. Ты – песня. Ты завтра здесь, послезавтра там. Кто пойдет за ветром?

– Но я люблю ее, – сказал Лука, и голос его дрогнул.

– Знаю, – Цоня отвернулась, чтобы он не увидел ее глаз. – Я тоже кое-кого люблю. И он тоже не меня выбирает. Так устроен мир.

Ночью Лука не спал. Лежал в шатре, смотрел в потолок, слушал, как тикает внутри что-то важное. Не сердце – сердце билось ровно. Что-то другое. Тонкое, как струна. И струна эта натягивалась все сильнее, грозя лопнуть.

Под утро он встал, оделся, взял гитару и пошел к реке. Там, на обрыве, где вода крутила воронки, а ивы склоняли ветви до самой воды, он сел на камень и запел.

Пел про любовь. Про ту, что не сбылась. Про девушку с васильковыми глазами, которая выбрала не певца, а кузнеца. Пел так, что ивы заплакали листвой, а рыба выпрыгивала из воды – послушать.

– Хорошо поешь, – раздалось за спиной.

Лука обернулся. На камне, чуть выше по склону, сидел старик. Маленький, сморщенный, в черном, с глазами как два уголька, горящих изнутри.

– Ты кто? – спросил Лука.

– Прохожий, – улыбнулся старик. – Слышу – поет кто-то. Дай, думаю, погляжу. А поешь ты, парень, знатно. Душа болит?

– Болит.

– Из-за бабы?

– Из-за любви.

– Одно и то же, – старик сплюнул. – Бабы, любовь – все одно. Скажи, парень, а чего бы ты отдал, чтобы она тебя полюбила?

Лука вздрогнул.

– Что значит – отдал?

– То и значит, – старик прищурился. – Сила есть у меня. Дам тебе такую силу, что любая баба твоей будет. И Настя эта, и другие. Любая. Только платить надо.

– Чем платить? – голос Луки сел.

– А это уж как пойдет, – старик засмеялся беззубым ртом. – С каждого свою цену. С одного – красоту беру, с другого – память, с третьего – душу. Ты давай думай. А я подожду. Придешь на перекресток, когда стемнеет. Если придешь.

Он встал, отряхнул черные порты и исчез, словно его и не было. Только ветер качнул ивы, да ворон каркнул где-то в небе.

Лука остался один. С гитарой в руках. С болью в груди. С выбором, о котором не просил.

Весь день он ходил сам не свой. Цоня заметила, подошла, тронула за рукав:

– Что с тобой? На мертвеца похож.

– Ничего, – отмахнулся Лука. – Мысли.

– Плохие мысли, – покачала головой Цоня. – Я такие мысли знаю. Они к беде ведут. Лука, не делай глупостей.

– А что мне делать? – взорвался он вдруг. – Сидеть и ждать, пока жизнь пройдет мимо? Она выбрала его! Понимаешь? Его, а не меня! И так будет всегда, потому что я – ветер, песня, пустое место! Никто не пойдет за ветром!

– Я пошла бы, – тихо сказала Цоня.

Он не услышал. Или сделал вид, что не услышал.

Вечером, когда табор затих, а луна выползла из-за туч бледная, как смерть, Лука встал и пошел к перекрестку.

Перекресток был старый, пыльный, с покосившимся крестом на обочине. Говорили, здесь когда-то разбойников вешали, и души их до сих пор маются, ищут покоя. Лука пришел, встал в центре, ждет.

– Пришел, – старик вынырнул из темноты, как черт из табакерки. – Ну, молодец. Смелый. Или глупый. Решил?

– Решил, – голос Луки дрогнул. – Давай силу.

– А цену знаешь? – старик подошел ближе, заглянул в глаза. – Красоту твою возьму. Ту, что девкам нравится. Останется внутри все, как есть, а снаружи – начнешь каменеть. С каждой обидой, с каждым проклятием, что в спину получишь, тяжелее будешь становиться. Сильнее – да. Но страшнее. Готов?

Лука замер. Представил себя – без лица, без улыбки, с камнем вместо кожи.

– А если не будет проклятий? – спросил он с надеждой. – Если полюбят?

– Если полюбят – по-настоящему, не за морду, а за душу – тогда проклятия отвалятся, – старик усмехнулся. – Но кто ж тебя такого полюбит? Каменного? Это ж надо очень постараться.

– Я постараюсь, – сказал Лука. – Давай.

– Смотри, – старик поднял палец. – Не говори потом, что не предупреждал. Баро Вало – великая сила, великая цена. Терять будешь много. Обретешь ли – не знаю.

Он протянул руку, черную, с длинными пальцами, и дотронулся до лица Луки. И стало холодно. И темно. И пусто.

А когда Лука очнулся, старика не было. Только луна освещала перекресток, да вороны кружили в небе, каркая, словно смеялись.

Лука подошел к луже, глянул в воду. Лицо – его лицо. Пока его. Но что-то изменилось. Глаза стали глубже. Темнее. И тень под ними залегла – навсегда.

Он повернулся и пошел обратно в табор. А навстречу ему, припадая на больную ногу, бежала Цоня.

– Лука! Лука, ты где был? Я обыскалась! – она запыхалась, схватила его за руки. – С тобой все хорошо?

– Все хорошо, – сказал он. – Теперь все будет хорошо.

И она не заметила, что руки его стали чуть холоднее, чем были. Чуть тверже. Чуть больше похожи на камень.

Часть 3. Баро Вало

Скорость – это тоже цена. За быстрые дни платят быстрыми ночами. За быстрые ночи – долгими годами.

Табор снялся на рассвете. Уходили спешно, даже кострища не залили – только пепел разметали, чтоб не нашли. Янко ходил мрачнее тучи, то и дело поглядывал на сына, но молчал. Спрашивать боялся. А может, знал уже – старый цыган чует беду за версту, как конь чует волка.

Лука сидел в кибитке, сжимая гитару. За трое суток, что минули после встречи на перекрестке, он почти не спал. Лицо его… менялось. Нет, пока неуловимо. Только мать, Рада, заметила как-то утром:

– Сынок, ты чего это? Бледный какой-то. Или это свет так падает?

– Свет, мама, – ответил Лука, отворачиваясь.

Он чувствовал. Внутри поселилась тяжесть. Не боль, не грусть – именно тяжесть, словно кто-то насыпал в душу мелких камешков. И с каждым вздохом камешки эти оседали, придавливали, меняли что-то в самом устройстве тела.

Но была и другая сторона. Сила.

Он ощущал ее в кончиках пальцев, когда брал гитару. Люди слушали его теперь иначе. Если раньше они слышали песни, то теперь они их впитывали. Женщины смотрели на Луку с такой жадностью, что мужья отводили жен в шатры пораньше. Даже старухи, даже дети – все тянулись к нему, как к огню в стужу.

– Колдунство, – шептались в таборе. – Не иначе, колдунство.

Цоня молчала. Но смотрела на Луку глазами, полными такой тревоги, что бабка Ружа однажды не выдержала:

– Не смотри так, девка. Глаза прохудишь.

– Что с ним, бабушка? – спросила Цоня шепотом. – Я чую – неладное.

– А ты не чуй, – Ружа поджала губы. – Чуйка у тебя, как у собаки, а толку? Не отвратишь. Сами выбрали. Сам. И платить будет сам.

Через неделю табор подошел к уездному городу, где начиналась большая ярмарка. Купцы съезжались со всей округи, балаганы пестрели лентами, скоморохи кричали частушки, и воздух дрожал от предвкушения денег и веселья.

Лука вышел к людям в первый же вечер.

Он встал на пригорке, где сходились дороги к главной площади, ударил по струнам и запел.