Ольга Капелька – Баро Вало (страница 5)

– Баро Вало, – прошептал он. – Великая цена.

И впервые в жизни заплакал. Слезы текли по лицу, но лицо уже не чувствовало их. Каменело. Закрывалось коркой, как старая рана закрывается струпом.

Табор уходил в ночь. Кибитки скрипели, кони всхрапывали, чуя беду. Лука сидел в своей повозке, сжимая гитару, и молчал. Рядом, припадая на больную ногу, сидела Цоня и гладила его по окаменевшей руке.

– Ничего, – шептала она. – Ничего, Лука. Я с тобой. Я никуда не денусь.

Он не слышал. Он смотрел в темноту и видел там Аглаю, падающую из окна. И слышал ее крик:

«Будь ты проклят!..»

Утром, когда табор остановился на привал у лесного ручья, Лука подошел к воде и впервые за много дней посмотрел на себя осознанно.

Из воды на него глядел чужой. Нет, черты оставались – его глаза, его нос, его скулы. Но кожа… кожа стала серой, шершавой, как у ящерицы. Лоб нависал тяжелым козырьком. Руки, сложенные на коленях, больше напоминали камни, чем человеческие ладони.

Он зачерпнул воды, умылся. Вода не смывала серость. Только размазывала её, делала ещё заметнее.

– Красавец, – усмехнулся он своим мыслям. – Теперь любая полюбит.

– Ты не о том думаешь, – раздалось за спиной.

Бабка Ружа стояла на берегу, опираясь на клюку, и смотрела на него своими выцветшими глазами.

– Сила, она не только тело меняет, – сказала она. – Она душу кроит. Ты девку ту погубил, Лука. Не рукой, не словом – собой. Своей силой новой. И она тебя прокляла. Но проклятие это – не наказание. Это плата. Ты взял силу – плати. Каждая баба, что тебя полюбит да разлюбит, каждая, что обманет или обманешь ты – камешек на весы. Тяжелее станешь. Страшнее. Пока не превратишься в валун бездушный.

– Что мне делать? – спросил Лука глухо.

– Не знаю, – Ружа развела руками. – Я тебе не советчица. Я только вижу. А вижу я, что дорога у тебя длинная. И женщин на той дороге – тьма. И каждая свой камешек оставит. А снимет ли кто – неведомо.

Она повернулась и ушла, оставив Луку одного у воды.

Он еще долго сидел, глядя на свое отражение. Потом встал, взял гитару и запел. Песню об Аглае, о купеческой дочке с синими глазами, которая любила цыгана и разбилась о камни.

Пел он так, что лес замер. Птицы замолкли. Даже ручей, казалось, перестал журчать, вслушиваясь.

А когда кончил – почувствовал, что тяжесть внутри чуть-чуть отпустила. Совсем немного. На вес одного камешка.

И понял: песни лечат. Не тело – душу. А тело… тело подождет.

Он поднялся и пошел к табору. Навстречу новой жизни, новым женщинам, новым проклятиям.

Впереди была долгая дорога.

Часть 4. Галерея женщин

Говорят, дорога в ад вымощена благими намерениями. Дорога Луки вымощена была женщинами. И каждый камень на той дороге когда-то был жив, дышал, любил… и проклинал.

Южный табор встретил их запахом чабреца и вина. Там было теплее, чем на родине, и люди жили вольнее. Цыгане смешались с местными, забыв, кто откуда пришел, и только старики еще помнили старые песни.

Луку приняли сразу. Гитара его говорила громче любых слов, а песни… песни заставляли плакать даже тех, кто не понимал языка. Он пел на своем, на ромском, но слёзы были одни на всех.

Мила танцевала у костра.

Ей было семнадцать, и гибкостью она могла поспорить с тростинкой. Когда Мила шла в пляс, монеты на её монистах звенели так, что у мужчин сердца останавливались, а у женщин – сжимались от зависти. Черные глаза, точеный нос, губы – спелая вишня.

Она первая подошла к Луке после того, как он спел.

– Научи, – сказала просто. – Я петь не умею. Только плясать. Научи петь.

Лука смотрел на неё и чувствовал, как тяжесть внутри отзывается глухим стуком. Не любовь – голод. Тот самый, что старик поселил в нем вместе с силой.

– Научу, – ответил он.

И учил.

Каждый вечер они сидели у костра, и Лука показывал ей, как держать дыхание, как выводить мелодию, как вкладывать душу в слова. Мила была старательной, но голос её оставался слабым, невыразительным. Зато глаза… глаза её говорили больше любого голоса.

Она влюбилась. Конечно, влюбилась. Как не влюбиться в того, кто открывает тебе небо, кто смотрит так, будто ты одна на свете, кто касается руки, словно лепестка?

Лука принимал её любовь как должное. Он брал тепло, ласку, нежность – и не давал ничего взамен, кроме песен. А песни его теперь были другими. Они звали, манили, обещали рай – но сами оставались холодными, как звезды.

Мила чувствовала это. Но молчала. Думала – пройдет. Растает лед. Обнимет по-настоящему.

Однажды ночью она сама пришла к нему в шатер. Села рядом, положила голову на плечо.

– Лука, – шепнула. – Возьми меня с собой. Когда уйдешь. Я не могу без тебя.

Он молчал. Смотрел в темноту. Внутри боролись двое – тот, прежний, который умел любить, и новый, каменный, которому нужно было только одно.

– Не могу, – ответил наконец. – Моя дорога – одна. Спутников не беру.

– А если я умру без тебя?

– Не умрешь. Ты сильная.

Мила отшатнулась. В глазах её вспыхнуло что-то горькое, обжигающее.

– Сильная? – переспросила она. – Сильная, значит? А ты… ты каменный. Я думала – отогрею. А ты пустой внутри. Как колодец без воды. Будь же ты проклят, Лука! Чтоб тебя никто не согрел, как ты меня не согрел!

Она выбежала. А Лука остался. И почувствовал, как ещё один слой тяжести осел на плечах, на спине, на лице.

Утром он подошел к ручью, глянул в воду. Из воды на него смотрел чужой. Глаза те же, но кожа… кожа стала ещё грубее. Ещё серее. Ещё мертвее.

Мила ушла с другим табором через три дня. Не простилась. Только издалека донеслось: «Будь проклят».

Город встретил их колокольным звоном и запахом сдобы. Большая ярмарка, съехался народ со всей округи, и Лука снова пел. Песни его теперь знали, имя передавали шепотом: «Тот самый цыган, от которого бабы сохнут».

Марина была женой кузнеца. Не Ильи – другого, местного. Мужик здоровый, с руками в мозолях и душой простой, как наковальня. Он любил жену тихо, без выкрутасов, работал с утра до ночи, чтобы она ни в чем не знала нужды.

Марина же томилась. Двадцать пять лет, детей нет, мужик вечно в кузнице, вечером валится с ног и храпит, как медведь. А хотелось праздника. Хотелось песен, цветов, слов красивых.

Лука увидел её в толпе – и понял: её. Легкую добычу. Ту, что сама упадет в руки.

Он пел для неё. Только для неё. Глазами, голосом, каждой струной. Марина таяла, как воск на свече. Приходила каждый вечер, садилась в первом ряду, ловила каждое слово.

На третий день она не выдержала. Осталась после выступления, подошла близко-близко, задышала часто.

– Спой для меня, – попросила. – Одну только песню. Лично для меня.

Лука усмехнулся внутренне. Ещё одна. Ещё один камешек на весы.

Он пел. Она слушала. А потом они ушли в темноту, за кузницу, где пахло углем и железом.

Марина отдалась ему со всей страстью голодной души. А утром, очнувшись, смотрела на спящего Луку и понимала: он не её. Не будет её. И никогда не было.

– Ты что со мной сделал? – спросила она, когда он проснулся.

– Ничего. Ты сама пришла.

– Я? – Марина горько усмехнулась. – Я – дура. Ты меня заворожил, цыган. Глазами своими, голосом. А внутри у тебя – пустота. Я чувствую. Ты не любил – ты брал.

– Хочешь плату? – Лука достал монету, протянул.

Марина побелела.

– Плату? – голос её задрожал. – Ты мне плату предлагаешь? Как… как гулящей?

– Ты сама пришла, – повторил Лука. – Я не звал.