Ольга Капелька – Баро Вало (страница 2)

– Эй, певец, – крикнула одна из подружек, бойкая, конопатая. – Спой про любовь!

– Про какую? – улыбнулся Лука.

– Про самую красивую!

Лука посмотрел на Настю. Прямо. Долго. И запел.

Пел про девушку с васильковыми глазами. Про то, как ждет она милого, а милый – ветер, его не удержишь. Про то, что любовь – это не клетка, а небо.

Настя покраснела. Подружки захихикали.

А когда песня кончилась, она подошла сама. Бросила в шапку серебряную монетку – много, слишком много для простой песни.

– Зачем? – спросил Лука тихо, чтобы никто не слышал.

– Чтобы помнил, – шепнула она. – Что не все девушки любят только кузнецов.

И ушла, оставив за собой запах свежего хлеба и луговых трав.

В этот момент из толпы вынырнул Янко. Схватил сына за плечо, оттащил в сторону.

– Ты что творишь, щенок? – зашипел он. – Это дочь старосты! За ней Илья этот… Ты хочешь, чтобы нас из уезда погнали? Чтобы табор побили?

– Я пел, отец. Только пел.

– Врешь, – Янко прищурился. – Я твои глаза вижу. Ты на нее смотришь, как волк на ягненка. Выкинь из головы. Цыган и дочка старосты – дорога в один конец. В петлю.

– А ты? – вдруг вырвалось у Луки. – Ты мать брал силой? Любовью? Или просто украл, как коня?

Янко замер. Впервые в жизни сын сказал ему такое. В лицо.

– Берегись, Лука, – тихо сказал отец. – Я тебя бить не буду. Но жизнь побьет. Жестче. И встанешь ли – не знаю.

Он ушел. А Лука остался. И в ушах звучала не его песня, а слова отца: «Встанешь ли – не знаю».

Табор снялся через три дня. Уходили дальше, на юг, где теплее и ярмарки богаче.

Настя пришла прощаться. Тайком, на рассвете, когда туман стелился по лугу белым молоком.

– Возьми, – сунула ему вышитый платок. – Чтобы помнил. И возвращайся.

– Вернусь, – пообещал Лука. – Я обязательно вернусь.

Она поцеловала его быстро, украдкой, и убежала, растворилась в тумане, как сон.

Цоня видела это из-за шатра. Видела, как Лука спрятал платок на груди. Как долго смотрел вслед. Как улыбался чему-то своему.

Она не плакала. Она уже давно разучилась плакать. Только погладила больную ногу и подумала: «Счастье – оно не для всех. Для некоторых – только в песнях».

А бабка Ружа, собирая пожитки, погрозила клюкой в сторону уходящей Насти и пробормотала:

– Не пара. Не пара она ему. Не та, что согреет. Не та, что останется, когда каменным станет. Эх, молодость, молодость… Глаза не видят, сердце не чует.

– О чем ты, бабушка? – спросил маленький цыганенок, дергая ее за юбку.

– О цене, милок. О цене, которую платят за любовь. И о том, что никто никогда не читает договор до конца.

Часть 2. Семя под камнем

Три года прошло с того рассвета, когда Настя поцеловала Луку и растворилась в тумане. Три года табор кочевал по южным землям, где вино дешевле воды, а женщины горячее, но в сердце Луки горел огонь, который не гасили ни новые песни, ни случайные связи, ни уговоры матери вернуться к реальной жизни.

Он стал старше. Плечи раздались, в глазах появилась та горькая сладость, что так нравится женщинам, чувствующим: этот много страдал, этого можно вылечить своей любовью. И они лечили. Кто ночью в шатре, кто взглядом у костра, кто слезами на прощание. Лука был нежен с ними, дарил песни, дарил тепло, дарил иллюзию, что она – единственная. Но утром смотрел на север, туда, где осталось Сторожевое, и молчал.

Цоня смотрела на это три года. Молча. Из тени. Из-за шатра. Из-за своей хромоты, которая не давала танцевать у костра, но не мешала любить так, как умеют только калеки – всей душой, без надежды на взаимность.

– Вернется он туда, – сказала как-то бабка Ружа, жуя сухую лепешку. – И ничего хорошего не выйдет.

– Почему? – спросил маленький цыганенок, тот самый, что спрашивал про цену.

– Потому что счастье, оно как вода, – Ружа сплюнула сквозь щербатые зубы. – Если за ним бежишь – не догонишь. Если стоишь на месте – само придет. А он бежит. И прибежит не к счастью, а к камню.

Цоня вздрогнула, но ничего не сказала.

Осенью табор снова потянулся на север. Лошади чуяли близкий дом, прядали ушами, цыгане переговаривались: в Сторожевом ярмарка богатая, можно хорошо поторговать. Лука молчал, но гитара в его руках пела громче обычного, и в песнях тех все чаще звучало имя, которого никто не знал, но все догадывались.

Въехали в уезд под вечер. Солнце садилось багровым шаром, окрашивая верхушки берез в цвет запекшейся крови. Лука первый заметил, что что-то не так.

– Мать, – позвал он тихо. – Где люди? Где скот?

Дорога, ведущая к Сторожевому, была пуста. Ни телег, ни пастухов, ни ребятишек с хворостинами. Тишина стояла такая, что уши закладывало.

– Война, что ли? – Янко натянул поводья, вглядываясь вдаль. – Или мор?

– Хуже, – прошамкала Ружа из своей кибитки. – Свадьба.

В Сторожевом и правда гуляли. Вся деревня, от края до края, была заставлена столами, на столах – горы еды, бочки с брагой, жареные поросята с яблоками в зубах. Музыка гремела так, что в ушах звенело, пьяные мужики плясали вразнос, бабы визжали, дети путались под ногами.

Свадьба.

Лука слез с коня и пошел в толпу. Гитару не взял – оставил в кибитке. Шел, как во сне, расталкивая пьяных, не слыша матерщины.

Он увидел ее сразу. Настя стояла на крыльце дома старосты, в белом платье, с венком на золотых волосах, и улыбалась. Рядом с ней, обнимая за талию своей ручищей, стоял Илья. Тот самый кузнец. Косая сажень в плечах, морда довольная, сытая, как у кота, слопавшего сметану.

– Любо! – орали мужики. – Горько! Горько!

Настя наклонилась, поцеловала Илью в губы, и тот засмущался, как ребенок, покраснел до корней соломенных волос.

Лука стоял и смотрел. А Настя вдруг подняла глаза – и встретилась с ним взглядом.

На миг улыбка сползла с ее лица. В глазах мелькнуло что-то – испуг? стыд? сожаление? – но тут же Илья что-то шепнул ей на ухо, и она снова засмеялась, счастливая, пьяная от свадьбы, от любви, от своей бабьей доли.

– Эй, цыган! – крикнул кто-то из мужиков. – А ну сыграй! У тебя ж гитара есть? Сыграй молодым!

Илья обернулся. Увидел Луку. Глаза его сузились, но он был пьян и счастлив, а счастливые люди редко злятся.

– А, знакомые все лица! – заржал он. – Давай, цыган! Играй! За мой счет гуляй!

– Не надо, – тихо сказала Настя, дернув мужа за рукав. – Илья, не надо.

– Почему не надо? Пусть играет! Я сегодня добрый!

Лука молчал. Смотрел на Настю. Ждал. Чего? Слова? Взгляда? Чуда?

Она отвела глаза.

И тогда Лука повернулся и пошел прочь. Сквозь пьяную толпу, сквозь смех и музыку, сквозь собственную жизнь, которая только что кончилась.

– Выпей, – Цоня протянула ему кружку с кислым вином. – Легче станет.

Они сидели у костра, далеко от табора, далеко от деревни. Лука молчал уже который час, сжимая в руках вышитый платок – тот самый, трехлетней давности, выцветший, но хранивший тепло Настиных рук.

– Не станет, – ответил он глухо.

– Станет, – настаивала Цоня. – Я знаю. Я много раз пила это вино. Когда отец умер. Когда мать умерла. Когда поняла, что замуж меня никто не возьмет. Пьешь – и легче.

Лука поднял глаза. Впервые посмотрел на нее по-настоящему. На хромую, некрасивую, с большими печальными глазами Цоню.

– Ты хорошая, – сказал он. – Ты добрая. Почему я тебя раньше не замечал?