Ольга Иванова – Звуки цвета. Жизни Василия Кандинского (страница 28)

Маршал Петен, возглавивший правительство вишистов, обратился к соотечественникам с воззванием:

«Во имя сохранения Парижа мы должны прекратить сопротивление. Превращение города в руины не решит нашу проблему. Нельзя допустить разрушения».

Вовсю цвели каштаны, и белая сирень отцветала на бульварах, будто и не было войны, будто вслед за благоуханной весной придет счастливое лето…

Колонны немцев шагали по центральной части города.

Из громкоговорителей на немецких военных машинах неслись требования к парижанам не покидать свои дома. Через короткое время флаг со свастикой уже развевался над Триумфальной аркой, а по Елисейским полям и авеню Фош под оглушительный оркестр маршировали гитлеровцы. Рядом перебегали с места на место немецкие военные журналисты и фотографы. Уставившись в камеры, широко и прочно расставив ноги, торчали в кузовах грузовиков операторы кинохроники. Ради них, пишущих и снимающих, и был устроен весь этот парад-алле. Мир должен был знать: Париж покорен.

На автомобиле с открытым верхом в город въехал Адольф Гитлер. На заднем сиденье машины расположились давние знакомые Кандинского, архитектор Альберт Шпеер и скульптор Арно Брекер. Оба немца много лет прожили в Париже и хорошо знали город и окрестности. Они повезли нового хозяина Франции осматривать достопримечательности: Эйфелеву башню, оперный театр, могилу Наполеона, на которую Гитлер возложил букет живых цветов, услужливо заготовленный для него Шпеером.

И, наконец, квартал Монмартр.

Кавалькаду автомобилей в окружении шустрых репортеров художники увидели издалека. Машины остановились поодаль, и из первой вышел офицер в фуражке с высокой тульей, с черными усиками под носом. Рядом встали двое гражданских, одетых в строгие костюмы с галстуками – Брекер и Шпеер. Автоматчики заняли позицию позади троицы.

Звание офицера издалека рассмотреть было невозможно, но ни у кого не вызывал сомнения его высокий статус.

Он остановился у витрин импрессионистов, задал несколько вопросов и прошел дальше. Почти приблизился к Жантерэ и Кандинским. Видимо, ни одно произведение на всем Монмартре не произвело на него особого впечатления.

Наблюдая, как к ним приближается вождь нацистов, Василий с неприятным чувством ожидал его реакции на свои «дегенеративные» картины. Но тот и не собирался осматривать весь Монмартр. Не дойдя с десяток шагов до Кандинского, повернулся и зашагал в противоположном направлении. Автоматчики следовали за ним на расстоянии двух метров.

– Не захотел наши посмотреть… – произнес Люк.

– Вот и хорошо, – ответил Кандинский, уже понявший, кто посетил Монмартр.

– Это, наверное, один из главных немцев? – спросил, задумчиво глядя вслед удалявшейся процессии, Люк.

– Самый главный, – ответил Василий. – Это Адольф Гитлер. Вы знаете, Люк, он ведь тоже художник. Только теперь ему не до живописи.

Люк удивленно вскинул брови…

Гитлеровцы зачастили в Нёйи-сюр-Сен с бесконечными проверками документов. Кандинские предъявляли паспорта, и патруль с извинениями удалялся. Василий понимал, какие преимущества дает ему сейчас немецкое гражданство и каждый раз благодарил Нину за ее осмотрительность и неторопливость. Иногда его спрашивали о причине переезда во Францию. В большинстве случаев достаточно было самого простого объяснения:

– Я художник…

А Нина без устали занималась добыванием еды. Она вспоминала, как на промерзшем московском рынке меняла свои платья на бычьи хвосты и свиные шкурки, как варила из этого добра суп с ароматными травами, и получалось вполне вкусно и сытно…

В Париже легче было достать какие-то овощи, картофель, иногда булочки или рогалики из обдирной муки. Молоко стало редкостью, а о мясе и вообще забыли.

Она спрашивала мужа:

– Васик, милый, я не понимаю… Куда все делось?! Куда делись продукты? Почему нельзя ничего купить?!

– Это, надо полагать, результат действия контрибуции.

– А я думаю, это результат того, что все выкупают немцы! Ты же видишь, сколько их с тюками и деревянными ящиками шныряет по городу! Это посылки, которые они отправляют к себе в Германию.

– Да, и это тоже. Сейчас для них очень выгодный курс марки по отношению к франку.

– И как ты думаешь, сколько это будет продолжаться?

– О! Контрибуцию платят десятки лет!

Вдруг Кандинского пригласили в департамент сельского хозяйства. Посыльный был тороплив и, вручив желтовато-серую казенную бумажку, ушел раньше, чем его спросили: что это? зачем?

Оказалось, что всем гражданам Германии, живущим во Франции, раз в неделю положен продуктовый паек, состоящий из пары банок консервов, пакета крупы, коробочки розового драже или небольшой плитки самого дешевого шоколада и бутылки красного вина.

Кандинские делились с Эммой и угощали ее вином.

Они редко видели ее мужа. Под большим секретом Эмма призналась им, что очень волнуется за него, так как Пьер занимается формированием подразделений французского Сопротивления и каждую минуту находится в опасности.

Она перебирала, перечитывала множество газет на французском, на английском и на немецком, выискивая нужные материалы. Русские газеты перестали поступать в библиотеку, но один-два экземпляра все-таки просачивались, и она ловко припрятывала их для друзей.

Страшные новости узнавали от нее Кандинские. Она подробно рассказала о расстреле студентов, пришедших стройной колонной с трехцветным флагом к Триумфальной арке, чтобы отметить годовщину победы Франции в Первой мировой. Их было несколько сотен. Возглавивших колонну расстреляли, остальными занялось гестапо.

На центральный стадион Парижа, на велодром, после облавы согнали тринадцать тысяч евреев и несколько дней держали там под палящим солнцем без еды и воды. Затем часть отправили в концлагерь Дранси, а остальных увезли в Освенцим.

Эмма умела разобраться в событиях, умела отличить правду от победной лжи, описание реальных событий от журналистских выдумок и фантазий. Кандинский называл ее самым достоверным источником информации. Он знал: доверять официальной прессе и вообще глупо, а уж в период военных действий тем более, в особенности на оккупированных территориях.

Эмма рассказывала последние новости, и они долгое время были неутешительными. Она сообщала вести сквозь еле сдерживаемые слезы: войска Гитлера вошли в СССР и быстро захватывают город за городом, область за областью. Вот уже они на подступах к Москве, которую яростно защищают регулярные войска и ополченцы.

Вначале Гитлер кричал, что окончательная победа близка и Москва очень скоро будет взята. Он рассчитывал справиться с ней так же легко и быстро, как с Парижем. Не тут-то было! Русские свою столицу не сдавали.

До ближайших окраин Москвы немцам оставалось не более трехсот километров. Казалось бы, для танков и моторизованной пехоты расстояние пустяковое. Но здесь гитлеровцы споткнулись. Споткнулись о железное упорство, сплоченность и героизм Красной армии и всего населения. К тому же сама природа, казалось, встала на сторону оборонявшихся: сначала дожди, а позже морозы помешали гитлеровцам почувствовать себя хозяевами на русской земле. Для красноармейцев такая погода была привычной. Русские знали, как пережить зиму.

Операция «Тайфун», так тщательно разработанная немецкими военачальниками, заглохла в болотах в трех сотнях километров от столицы. К середине зимы Гитлер признал поражение в этой битве.

Увенчанный многочисленными победами и увешанный наградами генерал-фельдмаршал Вальтер фон Браухич позорно провалил наступление и был отстранен от участия в военных действиях. До французских журналистов доходили слухи о том, что Гитлер в обычном своем нервном состоянии напомнил бравому генералу о том, как ждал и не дождался ключей от Москвы великий Наполеон.

Потом был Сталинград. Самая кровопролитная битва в истории казалась нескончаемой. Она длилась более двухсот дней.

Каждое утро Кандинских начиналось с прослушивания радио. Победных реляций, звучавших между маршевыми песнями, хватало. Но что-то уж слишком долго топтался на берегу Волги грозный вермахт, поэтому всем было ясно, что торжественные речи немецких политиков и военных не более чем стремление выдать желаемое за действительное.

Наконец Эмма тревожным возбужденным полушепотом стала рассказывать о переломе в войне и продвижении Красной армии на запад.

Однажды Нина увидела, что у ее мужа, всегда такого твердого, сдержанного и спокойного, появились слезы на глазах, и он взволнованным голосом тихо попросил Эмму перевести статью о Сталинградской битве из «Юманите». К этому времени они с Ниной и сами хорошо освоили французский, но Эмма умела быть очень выразительной, ее голос увлекал, особенно когда она говорила о победах русских.

19 августа две тысячи французов с боем ворвались в здание главного полицейского управления и подняли над ним трехцветный флаг.

Летом сорок четвертого, когда войска Великобритании уже вступили на территорию Бельгии и Франции, Адольф Гитлер потребовал во что бы то ни стало удержать столицу Франции, а если это невозможно, разрушить ее до основания. Но у коменданта Парижа генерала вермахта Дитриха фон Хольтица дрогнула рука. Он отказался выполнить приказ и не позволил заминировать город.

25 августа американские войска при поддержке дивизии Леклерка вошли в Париж. Французы горячо приветствовали их. Казалось, все население страны собралось на Елисейских полях. Отряды Сопротивления спешили на помощь де Голлю. Но и фашисты не собирались быстро сдаваться. В одном из боев на улицах Парижа был тяжело ранен Пьер Буше. Он потерял много крови, но выжил. Выздоровление его было долгим и трудным. Эмма, бледная, похудевшая, с темными кругами под глазами, иногда просила Кандинских побыть с ее мужем. Она боялась потерять работу и не могла ее бросить даже в такое время.