Ольга Иванова – Звуки цвета. Жизни Василия Кандинского (страница 27)

Они поговорили, наблюдая за погрузкой ящиков с произведениями искусства, и Кандинский со своим нелегким непроданным грузом зашагал к автобусу, идущему в Нёйи-сюр-Сен.

Он все же решился воспользоваться советом молодого коллеги и вместе с Ниной отправился на Монмартр, неся все тот же связанный веревкой тяжелый картонный багаж и маленький складной стул.

Место нашлось – Люк, завсегдатай Монмартра, потеснился, и ближайшие соседи не возражали против присутствия новичка.

Нина быстро расставила картины на кирпичном пристенке, отошла, полюбовалась ими с расстояния нескольких шагов, вернулась и поменяла некоторые местами. Повторив эту процедуру несколько раз, наконец удовлетворенно кивнула и, улыбаясь, стала прохаживаться и изображать восхищение на лице. Она пыталась создать у зевак впечатление, что сама готова купить что-то.

Когда появились парижане, настроенные на общение с художниками, а может быть, и на приобретение картин, ее глаза блестели и губы цвели самой симпатичной из улыбок. Она заводила любезные разговоры, сообщала вдруг, что выбирает произведение, чтобы повесить в гостиной.

– Пожалуй, вот эту. Смотрите, какая она яркая и живая. Очень украсит стену в доме. Сразу будто солнышко в комнате появится! Что? Вам она тоже приглянулась? Нет-нет, я не уступлю! Хотя… Пожалуй, вот эта не хуже. Хорошо, я возьму другую… – Она говорила чуть громче, чем обычно.

Василий и Люк посмеивались, переглядываясь, а она входила в азарт. Удалось продать за неплохую цену две композиции Кандинского и солнечный пейзаж Жантерэ.

На Монмартре торговали печеными каштанами, а на рынке нельзя было найти ничего, кроме картошки и лука. Несколько сладких булочек взяли в кафе, которое продолжало работать, хотя меню и было очень скромным. Бутылка бордо, давно дожидавшаяся своего часа, дополнила прекрасный ужин.

На следующий день должна была состояться встреча с журналистом из «Юманите». Репортера интересовало, что думает о сложившейся предвоенной ситуации французская богема. Он выбрал нескольких художников разных направлений, в том числе Кандинского как представителя поколения, в сознательном возрасте пережившего войну, и уговорил их приехать на встречу.

Беседа была продолжительной и подробной, но журналист явно ожидал другого. Ему почему-то требовалось непременное восхваление руководства страны, а Кандинский, при всей своей аполитичности, считал, что действия его невразумительны. Впрочем, не все были согласны с этим.

На обратном пути пришлось обходить траншею, в которой яростно работали лопатами мужчины, голые по пояс, несмотря на прохладу.

Неожиданно перед Василием встал человек со строгим выражением лица и раскрытым блокнотом в руках, одетый в мундир сухопутных войск без знаков различия, из-под которого выглядывала обычная белая рубашка. Он вежливо поздоровался, а затем спросил, имеется ли документ, свидетельствующий об освобождении от обязательных городских работ. Это повергло Кандинского в недоумение: разве не видно, что он уже стар для такой работы?

– Я художник, передо мной стоят другие задачи. Да и возраст…

– Вы иностранец? Немец, может быть? – Он, конечно, догадался по акценту. Прищурился, глядя пристально.

– Нет, я русский.

– Русский… Германия готовится напасть на Францию. А русские между тем подписывают с немцами договоры и пакты… Обещают их не трогать! – Слова его звучали раздраженно-саркастически.

– Простите, я ничего об этом не знаю… Наверное, нужно купить новую газету…

– Ваш Молотов чуть ли не обнимался с их Риббентропом! С этим фашистом, наплевавшим на Версальский договор! Мы, французы, противодействовали его планам вооружения Германии. А вы, русские, идете на сделку с ним!

Василий хотел было сказать: «Я русский по происхождению, но уже много лет гражданин Германии», но спохватился и осекся, произнеся только первую часть фразы.

Мужчина, смягчив жесткий тон, произнес:

– Я понимаю, что лично к вам претензий быть не может. – Секунду помолчал и спросил: – А средства защиты на случай нападения Германии у вас имеются?

– Какие именно?

– Противогаз?

– Нет… – растерянно ответил Кандинский. – Вы полагаете, он мне нужен?

– Полагаю, скоро может понадобиться.

Он быстро написал на листке адрес, где выдаются противогазы гражданским лицам, и протянул Василию. Тот поблагодарил и поинтересовался, с кем имеет честь.

Это был Жорж Генгуэн, в дальнейшем самый страстный соратник генерала Шарля де Голля. Позже его назовут первым партизаном Франции, организовавшим множество диверсионных акций против оккупантов.

Все говорили о линии Мажино, якобы несокрушимой для немецких войск от Дюнкерка до Корсики. Ее укрепляли большим количеством мощнейших бетонных сооружений. Как оказалось позже, надежда на это укрепление была напрасной…

Французское правительство бежало в Бордо. Тысячи граждан последовали их примеру и покинули свои дома. Дороги заполнились автомобилями, автобусами, повозками, велосипедами, телегами и тележками. Многие шли пешком, с детьми, с чемоданами, сумками и тюками. Многие бросали по дороге свою поклажу, не в силах справляться с тяжестью, брали на руки плачущих детей. Их вещи тут же потрошили мародеры, которых никто не останавливал.

Поезда отправлялись с вокзала Аустерлиц без определенного пункта назначения. Они были битком набиты беженцами.

Нина дрожащим голосом спрашивала у Василия:

– А мы? Мы остаемся? Может быть, уедем?

– Мы граждане Германии. Нас не тронут.

– Эмма говорит, что разбираться не станут…

– Успокойся, Ниночка! Останемся. Все обойдется. Пойми, у меня не так много сил, как раньше. И времени не так много, чтобы расходовать его на переезды…

Нина едва сдержалась, чтобы не зарыдать от этих слов.

Майским вечером, когда она уже расстелила постель, за окнами раздался отдаленный грохот разрывов.

– Это фейерверк? – спросила Нина, но в печальном вопросе ее не было надежды. Приникнув к окну, она увидела, в стороне Парижа до самого горизонта пылающую полосу огня. Нет, конечно, это не был фейерверк.

– Война? – Голос ее тревожно дрогнул. – Что нам делать, Васик?

– Ничего, – ответил он. – Пока ничего. Ты знаешь, Ниночка, мне кажется, что они, французы, не станут долго сопротивляться. И среди них есть смелые и сильные духом, есть те, кто вступит в борьбу. Но их немного, и не от них зависит исход. А те, кто мог бы собрать народ под свои знамена, пока не станут этого делать.

– Те, кто мог бы… Они трусливы?

– Они хотят остаться у власти и ради этого пойдут на все. Да, они боятся за свою шкуру. В широком смысле.

– Но если война придет сюда… Пожары, взрывы, стрельба…

– Вряд ли. Не бойся. Я думаю, обойдется.

Оккупация

1940

Потом была жизнь под оккупацией.

Французская армия была неспособна оказать фашистам серьезное противодействие.

Немцы преодолели линию Мажино, обойдя ее с севера, со стороны Бельгии и провели свои танковые дивизии через Арденны, не встретив настоящего сопротивления, – по выражению журналистов, прошли, «как нож сквозь масло».

С июня 1940 года Париж управлялся военными чиновниками вермахта. Впрочем, оставили в правительстве коллаборационистски настроенных французов. Вероятно, это были как раз те, что боялись за свою шкуру.

Правительство переехало на юг Франции, в небольшой город Виши.

На улицах изредка появлялись люди, на одежде которых были нашиты желтые шестиконечные звезды. Такие же Кандинские увидели на платьицах маленьких соседок Эммы и их родителей. Даже на фланелевой рубашечке малыша светилась звездочка.

– Желтый цвет не всегда бывает праздничным… Его сумасшествие настигло национал-социалистов. И это только начало… – с горечью произнес Василий.

А вскоре вся большая еврейская семья исчезла. Эмма, рыдая, задыхаясь от слез, рассказала, что их увели солдаты. Туда, откуда не возвращаются…

Почти четырнадцать тысяч евреев Парижа и его предместий закончили дни в самом страшном концентрационном лагере – Освенциме. Среди них была шумная семья Гирша и Бейл. Все, включая старого дедушку и маленького Мойше… Просто за то, что родились евреями…

Прежде, чем исчезнуть навсегда, к Эмилии и Пьеру успела зайти бледная, Бейл, взгляд которой был полон страдания.

– У меня осталось довольно много муки, – сказала она. – С собой не унесешь. Возьмите ее себе.

– Когда вы вернетесь… – глотая ком в горле, начала Эмма, но Бейл перебила ее:

– Если кто-то из нас вернется… – и достала из кармана фартука измятую бумажку: – Здесь рецепт пирожков. Самый лучший.

Она грузно спускалась по лестнице, ступеньки поскрипывали под ее ногами, и это было похоже на страдальческие стоны…

Квартиры обеспеченных евреев заняли офицеры СС и вермахта. Но тесное жилище Гирша и Бейл им не приглянулось. Двое явившихся для обследования солдат быстро покинули его, брезгливо морщась и досадливо сплевывая. Эмма облегченно вздохнула и перекрестилась.

Настало крайне тревожное время. Париж стал открытым городом. Это значит, никто не защищал его.

Население, уменьшившееся в результате стихийной эвакуации в несколько раз, было вынуждено обслуживать гитлеровцев. С девяти часов вечера был объявлен комендантский час, превративший ночной Париж в темный одинокий город.

Одно из красивейших зданий Парижа, отель «Лютеция» стал штабом абвера. Повсюду появились надписи на немецком языке. На дверях всех магазинов и кафе вывесили таблички: «Евреев здесь не обслуживают». По городу пронесся слух, что хозяина одной из общественных бань застрелили только за то, что такой надписи на дверях его заведения не было.