Ольга Иванова – Звуки цвета. Жизни Василия Кандинского (страница 29)
Пьер, хотя и был очень слаб, вдохновенно рассказывал о подготовке восстания, о том, какие люди окружали его, и не раз упоминал в разговоре о Жорже Генгуене, бесстрашном, отчаянном и неуловимом для гестапо.
К зиме сорок четвертого вся Франция была освобождена.
Иногда Василий подолгу не хотел двигаться. Включал радио, усаживался в плетеное кресло и внимательно слушал, глядя в одну точку. Советская армия делала большие успехи, и теперь об этом открыто говорили по радио и писали в газетах. Вот и в это утро он был задумчив и спокоен. Нина присела рядом, провела ладонью по его руке. Он будто ждал ее внимания.
– Нина, – сказал он тихо, – милая моя! Понимаешь, так уж случилось, что все могилы моих предков на разных кладбищах… Иногда мне кажется, что это нехорошо. Но что же делать!
Нина обняла его и прижалась губами к бьющейся на виске синеватой жилке.
– Зачем ты об этом, милый! Тебе надо отвлечься. Пойдем-ка, погуляем!
Они медленно шли по аллее. Легкий снежок кружил над головами, падал и таял, превращая мостовую в блестящую мозаику. Какая-то птица с жалобным криком перепархивала с ветки на ветку над их головами. Василий поднял голову:
– Посмотри, какое интересное сочетание черного, оранжевого и ярко-голубого… Я видел такую в России…
Но Нина не успела рассмотреть мелькнувшие в кроне дерева крылья…
Дома муж сказал:
– Что-то я не очень хорошо себя чувствую… Пожалуй, прилягу.
– Я поставлю самовар.
– Да, пожалуйста, будь любезна, Ниночка. Чай всегда помогает мне.
Он надел мягкую пижаму, укрылся теплым пледом.
Нина принесла поднос с чашками и сахаром.
И увидела, что он спит. Но почему-то дыхание его становилось то частым и шумным, то медленным, с тихим стоном. Он делал вдох и будто бы замирал. Она присела рядом на корточки, испуганно прислушиваясь. Осторожно положила руку ему на грудь. Прошептала:
– Васик! Васик, что с тобой? Тебе плохо?
Он не отзывался, дыша все медленнее…
Кандинского похоронили на кладбище Нёйи-сюр-Сен.
За гробом шли всего несколько человек. Сырой ветер разматывал шарфы и швырял в лица холодную морось.
В высоких кронах старых деревьев, жалобно вскрикивая, безутешно плача, металась птица с ярко-голубыми отметинами на крыльях и широкими траурными полосами среди оранжевого оперения…
Часть II
Джей
Мальчишка, который отбился от рук
1935
Селение в резервации с трех сторон окружали высокие красные скалы. С южной стороны за ними пролегала аризонская пустыня, а с запада вплотную подступал сосновый лес, который именовался Парком Пондероза. Ранними утрами прохлада пронизывалась громким хриплым чириканьем кактусовых крапивников, заливистыми трелями мухоловок и пронзительными криками шебутной громкоголосой сойки-джей. В жаркие дни воздух наполнялся острым ароматом хвойной смолы.
Малыш рос бродячим. Стоило ненадолго упустить его из вида, как он исчезал. Мать вылавливала его то на берегу ледяного озера, то на дороге, то на самом краю обрыва. Но чаще всего он спускался узкой каменистой тропинкой на дно каньона, иногда засыпал там, иногда подолгу сидел неподвижно, рассматривая рисунки предков на скальных камнях.
Вот неспешно бредет стадо диких коз. Вот летят над ними быстрокрылые птицы. А вот за камнем подкарауливает добычу охотник с луком и меткими стрелами. Вот уже козы мчатся прочь, задирая рогатые головы, пропуская в середину стада маленьких козлят. Звонкие осколки камней выстреливают из-под копыт. А вот молодой козлик с пробитой шеей падает к ногам охотника. Будет чем кормить женщину с длинными косами и ее озорных детей, что бегают среди кустарника… Будет что принести шаману за то, что он камлал об удачной охоте!
Вот койот мчится наперерез пустынному кролику, а сверху над ним кружится ястреб, не успевший схватить добычу первым.
Вот шаман с большим бубном бьет в него колотушкой. Гулким эхом отзываются в скалах грозные удары. Вот воины, стоящие вокруг, подняли вверх свои мечи и копья. Женщины поодаль тихонько плачут перед разлукой. Они провожают мужей и сыновей в далекую землю за богатой добычей. Над их головами плачут беспокойные сойки…
– Дэвид! – кричит мать, с трудом протискиваясь в узкую щель, куда только ребенок проходит свободно. А она беременна: скоро у нее родится еще один сын. Может быть, он не будет таким бродяжкой!
Мальчик нехотя возвращается к матери. Он мог бы затаиться за камнем, где его никто не найдет, но он голоден, поэтому идет за матерью домой, где его накормят печеной тыквой с фасолью и кукурузой, а к горячему кофе дадут кусочек сладкого сливового пирога.
А на следующее утро он убегает снова. Его ждут охотник, шаман, воины, ждут койоты, дикие козы, стремительные птицы, робкие кролики, нарисованные на скалах древними предками…
– Сын совсем отбился от рук, – сказала мать, обращаясь к пастору. – Вчера он чуть не убил нашего кота всего лишь за то, что тот поймал какую-то птицу. Но кот есть кот, он не может не ловить птиц!
– Миссис Паладин, успокойтесь! У мальчика доброе сердце, он пожалел несчастную пташку… Ребенку тяжело смотреть, как умирает живое существо, которое только что порхало и пело песенки…
– Но он еще и притащил эту грязную птицу в дом! А когда я выкинула ее, устроил скандал и убежал ее искать! Весь день его не было, и в школу не пошел! Вечером мы с мужем нашли его в зарослях колючек, где он устроил гнездо для этой своей птицы. Лежал на животе, прямо на камнях и о чем-то с ней говорил… Я была вынуждена позволить взять ее домой. Слава богу, сегодня утром она улетела!
– Опять не посещал школу? Вот за это должно последовать наказание! Решайте, миссис Паладин! Он ведь уже не в первый раз не приходит на уроки!
– Святой отец, мой муж говорил с ним. Он обещал исправиться. Впрочем, он обещает это не впервые. Вот у дочери совсем другой характер. Бетси прилежная и скромная девочка. Правда, в последнее время она слишком увлечена рисованием и требует новые краски.
– Я видел ее рисунки. Наивно, но очень мило. Дэвид ведь тоже хорошо рисует.
Мать пожала плечами:
– Я его мазней растапливаю плиту…
Дэвид сидел на краю обрыва, свесив вниз ноги и покачивая правой в грязном ботинке с болтающимся шнурком. Перед ним простиралась аризонская пустыня с торчащими тут и там кактусами сагуаро, косматыми юкками и островками колючего кустарника. Глубоко внизу текла река. За ней возвышались издалека похожие на смятую красно-коричневую бумагу скалы каньона.
Когда мальчик был помладше, он думал, что, если взобраться на вершину скалистого утеса, оттуда можно увидеть море. Несколько раз он пробовал сделать это и всегда сожалел, что ему не хватает ловкости. Дважды срывался, но падал удачно, умудряясь не переломать кости.
Сейчас он знал, что море далеко. И чтобы до него добраться, нужно пересечь пустыню Сонору и мексиканскую границу. Он твердо знал, что когда-нибудь сделает это.
За его спиной стояли младшая сестра и ее верный рыцарь, шестилетний Айван. К его поясу был привязан деревянный кинжал, выструганный для него Дэвидом.
Мать отправила детей за старшим сыном, и он знал, что ничего хорошего ему это не сулит. Дети боялись подходить к обрыву. А еще они знали, что Дэвиду на пути лучше не попадаться. Поэтому стояли поодаль и время от времени начинали скулить:
– Дэвид… Пойдем домой… Дэвид… Мама велела…
Он не обращал на них никакого внимания. Он думал о том, как все-таки доберется до моря, и тогда… там… Там ждет его жизнь, полная приключений и открытий, звон монет, загадочные чужие города, красивые светловолосые девушки, незнакомые сладкие кушанья… И пусть придется преодолеть штормы и штили…
– Дэвид! Вот ты где! Почему мне каждый раз приходится искать тебя? Я послала за тобой детей, теперь не могу дождаться ни их, ни тебя! И завяжи шнурок!
Мать не боялась подходить к краю обрыва. Она была женщиной дине из рода птицы джей, ей ли бояться высоты! Роста она была маленького, быстрая и легкая, как птица. Младших детей она никогда не била, даже рассердившись на их баловство, прикрикнет, в крайнем случае. А Дэвиду в гневе могла влепить затрещину, да так, что у него потом полдня звенело в голове. И все-таки это было лучше, чем длинные, похожие на проповеди, нотации отца с живописанием ада и адских мук.
Отец был белым миссионером, священником. Даже в сильную жару он носил пиджак и черную шляпу, прикрывавшую блестящую лысину. Он приходил поздно, и Дэвид старался улечься спать к этому времени, чтобы избежать разговора с ним. Но если отец узнавал об очередной шалости непутевого сына, то приходилось выслушивать его рано утром, до школы. В это время Дэвид должен был стоять, опустив голову, и молчать. На самом деле он совсем не слушал отца, а терпеливо ждал вопроса о том, все ли он понял и собирается ли исправиться. Услышав ответ, отец удовлетворенно кивал и, похлопав по плечу, отправлял учиться.
Единственный, кого Дэвид считал справедливым, был мамин брат Фил. Высокий, широкоплечий парень с загорелым до шоколадного оттенка лицом и крепкими большими руками. Он работал водителем в Прескотте, перевозил строительные грузы, и несколько раз в год его дорога лежала через резервацию. Фила здесь хорошо знали, и он мог беспрепятственно ездить по резервационным грунтовкам, оставляя за кормой своего тяжелого грузовика пышные тучи едкой матовой пыли.