Ольга Игомонова – Осколки Хрустальной ночи (страница 3)

Перед выходом из дома Фанни заглянула в гостиную, чтобы предупредить родителей о своем уходе. Отец встретил девушку широкой улыбкой и наигранной радостью, которой он попытался замаскировать свои тяжелые мысли:

– А вот и наша доченька-красавица! Куда это ты собралась?

– Пойду прогуляюсь.

Увидев плачущую мать, Фанни встревожилась:

– Мама, что-то случилось?

Не желая обременять дочь проблемами, Зельда начала поспешно вытирать слезы, но Давид молчать не стал:

– Случилось, но не сегодня.

Фанни испуганно взглянула на отца:

– А что случилось?

– Нацизм случился, дочка. Гонение на евреев. Да ты и сама это знаешь.

Не в силах сдерживать свою тревогу, Зельда добавила:

– Фанни, отец говорит, что нам нужно эмигрировать.

Фанни ахнула:

– Нам?! Эмигрировать?!! Куда же мы поедем?

Внезапно осознав, куда именно им нужно уезжать, Давид уверенно ответил:

– Туда, где мы не будем дрожать от ужаса при виде людей в военной форме, и где слово «еврей» не является смертным приговором. Туда, где мы сможем спокойно трудиться, не волнуясь за жизнь своих близких. Туда, где мы с матерью сможем дождаться внуков и дожить до старости.

– Но мы не можем все бросить! – испуганно воскликнула Фанни.

Стремясь успокоить дочь, Давид постепенно и сам начал принимать неизбежное. Его голос зазвучал тверже:

– Мы оставим здесь то, что сумеем нажить снова, и возьмем с собой только нашу веру, нашу надежду, наше трудолюбие и любовь к ближнему. И никто и ни при каких обстоятельствах не сможет отнять у нас эти ценности.

Но Фанни такие туманные перспективы испугали еще больше. Она с тревогой взглянула на отца и нерешительно спросила:

– Когда мы уезжаем? И куда?

Но Зельда не позволила мужу честно ответить на вопрос дочери и резко пресекла дальнейшую дискуссию:

– Фанни, дочка, еще ничего не решено. Может быть, все обойдется, и нам не придется никуда уезжать. Это отец просто так говорит, умозрительно.

Но Давид не отступал:

– Нет, не умозрительно. Уехать нам все равно придется, но пока еще действительно ничего не решено. Ладно, Фанни, иди погуляй, пока на наших улицах еще более-менее спокойно. Ты одна идешь?

– Нет, с Клаусом.

– Будьте осторожны! Держитесь подальше от патрулей и не разговаривайте с незнакомыми людьми!

– Не беспокойтесь! Мы будем осторожны!

Фанни вышла из гостиной, испытывая противоречивые чувства: в ее душе тревога за будущее тесно переплеталась со счастливым предвкушением предстоящего свидания. Но сегодня ей совершенно не хотелось беспокоиться и хандрить: она спешила на встречу с любимым человеком, и ничто не могло испортить ее возвышенное романтические настроение.

Выйдя на улицу, девушка полной грудью вдохнула холодный городской воздух. Сумрак короткого осеннего дня быстро поглотил все негативное послевкусие, оставшееся у нее после разговора с родителями. Фанни бежала по улице, не обращая внимания на пронизывающий осенний ветер и стараясь хотя бы на некоторое время прогнать навязчивые мысли о возможной эмиграции. С каждым шагом она все больше отдалялась не только от своего дома, но и от всех неразрешимых проблем, вызванных антиеврейскими законами Третьего Рейха. Она думала о своем возлюбленном, и от этих размышлений неопределенность жизненных перспектив казалась ей уже не такой безнадежной, как несколько минут назад. Фанни очень пугали разговоры об эмиграции, которые возникали в еврейской среде все чаще и чаще с каждым днем, но мысли о том, что уже через несколько минут она окажется в объятиях Клауса и почувствует на своих губах вкус его поцелуев, помогали ей забыть этот страх и пробуждали в ее душе ощущение безграничного счастья.

Глава 4

Фанни с сожалением прервала долгий и страстный поцелуй Клауса, которым он наградил ее при встрече, взяла его под руку и повела по улице. Юноша неохотно уступил инициативу подруге, а она пояснила:

– Не спрашивай, куда мы идем – это сюрприз!

Фанни крепко держала Клауса за руку, а другой рукой сжимала в кармане своего пальто ключ от пустой квартиры, который она тайком взяла у матери. Это и был ее сюрприз: ей очень хотелось побыть с Клаусом наедине, а на улицах и в парке, где они обычно гуляли, ни о каком уединении речи не было. Фанни не задумывалась о том, чем они будут заниматься, оказавшись вдвоем в пустой квартире – ей просто хотелось спокойного общения без оглядки на прохожих и без боязни нацистских патрулей.

Девушка знала, что Клаус не боялся общаться с ней открыто и не стремился прятаться в безлюдных местах, встречаясь с еврейкой. Она восхищалась благородством, храбростью и бунтарским поведением своего возлюбленного и очень боялась признаться ему в том, что при каждой встрече на улице с людьми в военной форме ее сердце замирало в ожидании проблем, а их прогулки по парку, куда евреям вход был категорически запрещен по закону, всегда становились для нее настоящей пыткой. Она не хотела говорить Клаусу о своих страхах и лишний раз напоминать ему о том, что она еврейка. Фанни знала, что их отношения могут обернуться для молодого немца серьезными неприятностями вплоть до тюремного заключения, и ей очень льстил тот факт, что ради нее Клаус отважно нарушал эти идиотские антиеврейские законы.

Но в этот промозглый ноябрьский вечер сердце девушки возбужденно трепетало от радости. Сегодня она сможет забыть все свои страхи: у нее есть волшебный ключик, который откроет им дверь к свободе, и они с Клаусом смогут пообщаться наедине, не боясь нацистских репрессий.

Открыв дверь в квартиру, Фанни быстро прошла в темноту, оставив Клауса у входа:

– Подожди минутку, я зажгу свечи. Электричество здесь отключено.

Через мгновение помещение наполнил робкий свет трех парафиновых свечей, и девушка улыбнулась:

– А теперь заходи и будь как дома. Здесь нас никто не потревожит.

Но проходить в чужую квартиру Клаус не спешил. Он неуверенно озирался по сторонам, разглядывая незнакомое помещение. Дом находился в престижном районе города, но квартира выглядела разоренной и заброшенной: вся мебель сдвинута в угол, дверь пустого шкафа отломана, диван накрыт мешковиной. На колченогой этажерке скучал одинокий цветочный горшок с увядшим растением, а на выцветших обоях остались следы от рамок с фотографиями или картинами. У окна стоял круглый стол, на котором Фанни зажгла свечи, приспособив в качестве подсвечников жестяные консервные банки.

Заметив замешательство своего спутника, девушка забеспокоилась, и затея с квартирой как-то сразу потеряла свою привлекательность: может быть, ей не стоило приглашать сюда Клауса? И что вообще они будут делать одни в пустой квартире?

Она нервно повторила:

– Проходи, не бойся. Здесь никого, кроме нас, нет.

Клаус недоверчиво нахмурился:

– Чья это квартира?

– Гольдманов. Точнее сказать, раньше это была квартира Гольдманов, а теперь она ничья. Гольдманы на прошлой неделе эмигрировали в Америку, а ключи оставили моим родителям на всякий случай.

– Гольдманы тоже были евреями?

– Почему были? Они и сейчас евреи. Моя мать и фрау Гольдман дружили с детства, и Гольдманы знали меня с самого рождения. Я часто сидела с их маленькой дочкой Анной. Раньше Гольдманы ходили по вечерам куда-нибудь развлекаться – то в ресторан, то в театр. Их Анна была славной девочкой, и я охотно соглашалась за ней присмотреть, а герр Гольдман щедро платил мне за услуги. Это был мой первый заработок, которым я очень гордилась. Потом вышли эти дурацкие новые законы. Евреев перестали пускать в общественные места, вечерние развлечения у Гольдманов закончились, а вместе с ними закончился и мой заработок. А теперь они и вовсе уехали в Америку, а ключи от квартиры оставили моим родителям.

– А ты их украла?

– Ничего я не крала! Просто взяла их на время, а потом верну на место. Эти ключи все равно никому не нужны. Мама сказала, что она не будет следить за этой квартирой, потому что Гольдманы никогда уже в нее не вернутся, и квартиру рано или поздно отдадут какому-нибудь офицеру из гестапо. Но пока ее никому не отдали, она наша! Снимай свое пальто и будь как дома.

Клаус не спеша расстегнул пальто и плюхнулся на диван, все еще озираясь по сторонам:

– А квартирка-то ничего! И даже диван есть! Сейчас мы его проверим! Иди ко мне!

Фанни радостно пристроилась рядом с юношей и обняла его:

– Я так боялась, что ты сегодня не придешь!

Клаус прервал ее бормотание нежными поцелуями:

– Глупенькая! – прошептал он, продолжая ее целовать. ― Я же сказал, что приду! Я обещал, а ты знаешь, что я всегда держу свое слово! Отец говорит, что мужчина должен всегда держать свое слово!

– А женщина что, не должна?

– Женщина тоже, наверное, должна. Но женщины ― существа слабые и ветреные, поэтому если они не держат свое слово, мужчины должны их прощать.

– Странная философия. Но тебе, наверное, виднее, ты ведь у нас философ.

– Я не философ, я поэт.

– Если ты учишься на философском факультете университета Альбертины, значит, ты философ. Ну и поэт, конечно. Философы могут быть поэтами, но не каждый поэт может быть философом.

– Хороший поэт может быть философом.

– Конечно, может. Но ты же хороший поэт! Хороший? – Фанни любила поддразнивать Клауса, когда тот был в хорошем настроении. ― А может быть, не очень?

– Я хороший поэт, и ты это знаешь. Даже Инес Ригель говорит, что у меня есть талант.