Ольга Игомонова – Осколки Хрустальной ночи (страница 2)
* * *
Подбегая к своему дому, Фанни увидела, что лавка закрыта, а в окнах гостиной горит свет. Так и не решив, стоит ли рассказать родителям о том, что фрау Бергер похвалила ее исполнение с листа, она тихонько прошмыгнула в свою комнату.
До встречи с Клаусом оставалось еще немного времени. Фанни присела к зеркалу, чтобы еще раз расчесать свои волнистые черные волосы, и улыбнулась своему отражению. При каждой мысли о предстоящем свидании в глазах девушки загорался озорной огонек, а ее сердце начинало биться сильнее. В такие моменты она ощущала безграничное счастье, которому не могли помешать ни нацистский режим, ни ужесточение антиеврейской политики в Германии, ни слухи о предстоящей войне, ни проблемы еврейской эмиграции. Фанни верила в свою счастливую судьбу и знала, что у нее все будет хорошо. Ей всего семнадцать лет, ее жизнь только начинается, и она уже сейчас окружена замечательными людьми: у нее любящие и заботливые родители, прекрасный педагог по фортепиано, а самое главное – у нее есть Клаус.
Клаус Кох… Даже само имя ее возлюбленного звучало радостно, позитивно и вдохновляюще. У Фанни оно ассоциировалось с самой светлой и сверхмажорной музыкальной тональностью фа мажор с повышенной четвертой ступенью. В такой тональности бывает музыка лидийского лада, которая создает ощущение незавершенности, интригует этническим колоритом и исполняется крайне редко.
Вспомнив Клауса, юная пианистка возбужденно вздохнула: она увидит его снова уже через пару часов, и эти последние часы перед свиданием всегда тянулись особенно медленно.
Фанни до сих пор не верилось, что она встречается с таким замечательным парнем. Клаус Кох был воплощением мечты любой девушки: высокий и стройный красавец, умница, студент философского факультета Кенигсбергского университета (Альбертины), поэт-романтик и бескомпромиссный бунтарь. Фанни восхищалась его талантом, эрудицией и философскими рассуждениями о жизни и считала его чем-то средним между Шиллером и Гете. Клаус был чистокровным немцем, и этот факт девушке особенно льстил: по Нюрнбергским расовым законам, принятым в нацистской Германии в 1935 году по инициативе Адольфа Гитлера, брачные союзы и внебрачные связи между евреями и немцами были строго запрещены. Нарушителям этих запретов грозило уголовное преследование и суровое наказание «за осквернение расы» ― каторга или тюрьма.
Но принципиальный и бесстрашный Клаус не признавал эти варварские расовые законы. Когда он впервые пригласил Фанни прогуляться с ним по набережной, она иронично спросила, не боится ли он находиться на людях в обществе еврейки. В ответ юный немец окинул девушку самоуверенным взглядом и заявил, что он свободный человек и не собирается соблюдать законы, которые ограничивают его личное право выбора: он будет общаться, с кем захочет и когда захочет, а если это кому-то не нравится, то ему на это наплевать.
Вскоре их встречи стали регулярными. Фанни не раз подшучивала над Клаусом, говоря, что за отношения с ней ему грозит как минимум каторга, а может быть даже тюрьма, и парень всегда отвечал, что все это полная ерунда. Девушка безмерно восхищалась бунтарским поведением своего друга и считала его очень храбрым, мужественным и порядочным человеком. В глубине души она в тайне надеялась на то, что презрение Клауса к антиеврейским законам является реальным подтверждением его любви.
Строго говоря, никакой внебрачной связи между Клаусом и Фанни не было, и назвать их нарушителями закона было никак нельзя. Их взаимоотношения ограничивались прогулками по самым безлюдным местам города и долгими, но почти целомудренными поцелуями, которые пока еще не подразумевали дальнейшего развития отношений. Однако для романтичной юной пианистки даже такая невинная юношеская дружба казалась настоящим вызовом той чудовищной несправедливости, которая процветала в нацистской среде. Она горячо любила своего друга и искренне верила во взаимность своих чувств.
Глава 3
Короткий ноябрьский день стремительно угасал в наступающих сумерках, и гостиная в доме Герцев быстро погружалась в темноту, но Давид Герц не спешил включать свет: сгущающийся мрак лучше соответствовал его тревожным мыслям. Он сидел на диване, отложив в сторону газету и согнувшись под тяжестью проблем, смотрел перед собой невидящим взором и горестно вздыхал, пытаясь найти выход из безвыходного положения и отложить принятие трудного решения.
Его невеселые размышления прервала Зельда . Когда она вошла в комнату и щелкнула выключателем, гостиную залил яркий свет, и женщина вздрогнула от неожиданности, увидев мужа:
– Давид? Я думала, что тебя нет дома. Почему ты сидишь в темноте?
– Не знаю. Я просто задумался.
– О чем?
– Да все о том же. Мы надеялись, что гонений на евреев в Германии все-таки не будет. Боюсь, что наши надежды не оправдались.
Зельда в испуге присела на диван рядом с мужем:
– Что это значит?
– Нацисты начали зверствовать, и не только в нашем Кенигсберге. Страшные новости приходят из всех немецких городов. Похоже, в последнее время гитлеровский антисемитизм перерос в настоящий антиеврейский террор. Люди говорят, что гестаповцы издеваются даже над детьми.
– Но чего еще они хотят? Нацисты лишают нас заработка, закрывают еврейские лавки и магазины и буквально выгоняют нас из страны. Они не позволяют нам лечиться у немецких врачей, а нашим детям запрещают учиться в немецких школах. Мы и так выживаем с трудом, неужели может быть еще хуже?
– Думаю, что это не предел. Газеты пишут, что в Вене создано Центральное бюро по еврейской эмиграции, и теперь евреи бегут из страны, куда только могут. А гестаповцы отбирают у евреев ценные вещи и деньги, заставляют за гроши продавать дома и магазины или попросту конфискуют в пользу Рейха все, что только можно, без всякой компенсации. Всех недовольных или сопротивляющихся избивают и не щадят ни женщин, ни стариков. Говорят, что во многих немецких городах нацисты забивают евреев до смерти прямо на улицах.
– Неужели это правда? Разве можно так издеваться над людьми?
– Ты же знаешь, что по новым законам Рейха нацисты не считают нас людьми: мы для них расово неполноценные. Говорят, что недавно нацисты арестовали и насильственно депортировали в Польшу всех польских евреев, которые жили в Германии десятилетиями или даже столетиями. Просто загрузили их в поезд, перевезли через польскую границу и там высадили. Наверное, скоро доберутся и до нас.
– Неужели нам тоже придется уезжать?
Давид тяжело вздохнул:
– Боюсь, что этого не избежать. Но для нас это не самое страшное, все может быть гораздо хуже. Люди говорят, что многих евреев отправляют в концентрационный лагерь Дахау для принудительных работ или медицинских опытов.
– Какой ужас! Ты думаешь, нам тоже это грозит?
– Если мы успеем уехать, то у нас будет шанс избежать худшего.
– Но куда мы поедем? И почему вообще мы должны уезжать? Мы родились и выросли в Кенигсберге, здесь могилы наших предков, здесь родилась наша дочь, здесь у нас квартира и бакалейная лавка. Мы не можем все это бросить!
– Боюсь, что у нас нет выбора.
– А куда мы поедем? Куда уезжают все?
– Все уезжают, куда только могут: во Францию, Бельгию, Голландию. Некоторые едут в Америку или Палестину. Кто-то едет к родственникам, кто-то просто уезжает в неизвестность, надеясь на лучшее.
– Но у нас нет родственников за границей. Куда же мы поедем?
Давид снова вздохнул и тихо ответил:
– Не знаю. Я думаю, что у нас еще есть немного времени все это обдумать.
– И что мы сможем с собой взять?
– Это не проблема. При депортации нацисты разрешают евреям брать только самое необходимое. Каждый человек может взять только документы, один чемодан вещей и десять марок денег.
– Но это невозможно! ― возмущенно воскликнула Зельда. ― Как можно куда-то переезжать с одним чемоданом и десятью марками?
– Зельда, это не переезд, это бегство. Мы должны бежать из Германии, чтобы спасти свою жизнь. Но проблема в другом. Недавно вышло какое-то постановление, по которому наши заграничные паспорта считаются недействительными. Так что теперь нам нужно оформлять новые паспорта, в которых ставится специальный знак в виде буквы йот, что значит «еврей».
Едва сдерживая слезы, Зельда пробормотала:
– Я слышала, что с беженцев берут пошлину.
– Берут, и немалую. Они называют ее налогом с беженцев. Но откуда взять такие деньги, я просто не представляю, мы и так едва сводим концы с концами. Наша бакалейная лавка не дает почти никаких доходов: немцы в нее больше не заходят, а у евреев денег хватает только на самое необходимое. Большинство евреев остались без работы, у них практически нет денег, поэтому они почти ничего не покупают. Судя по всему, у евреев сейчас небольшой выбор: или депортация, или голодная смерть. Хотя есть и третий, самый страшный вариант, о котором даже думать не хочется.
– Неужели концлагерь?!
Давид опустил голову и молча кивнул, стараясь не смотреть на жену, по лицу которой текли слезы.
* * *
Этого тревожного разговора родителей Фанни не слышала. Юная девушка старалась не думать о таких глобальных проблемах – она хотела мечтать о будущем и радоваться жизни, и сегодня все ее мысли были заняты предстоящим свиданием. Она в очередной раз посмотрела на себя в зеркало, полюбовавшись своей модной шляпкой и мысленно поблагодарив фрау Гольдман за такой приятный подарок, и отправилась на встречу с Клаусом.