Ольга Христофорова – Шаманы северных народов России (страница 40)

Тем не менее позже власть все же заставила Нобоптие прекратить камлать. Вот как вспоминала об этом ее дочь.

Это был уже конец Великой Отечественной войны. Наверно, люди уже устали жить в нищете, в голоде. Как-то жители стойбища собрались и пошли к маме. И говорят: «Покамлай, узнай, какая жизнь нас ждет — хорошая или плохая? Что нас ждет впереди?» Нобоптие начала камлать, долго камлала, потом резко остановилась в трансе, только вымолвила: «Люди пришли, сейчас зайдут». И точно. Заходят трое мужиков: один — русский, другой — долганин, а третий — нганасанин. Русский кричит: «Вот видите, шаманят здесь!» И начал по костру стрелять, а долганин — по идолам. У мамы моей всю шаманскую одежду порвали. Ей надели обычную нганасанскую одежду и увезли в Волочанку на суд. Все стойбище поехало за ними, даже детей взяли с собой. Привезли в Волочанку, и начался суд.

У мамы спрашивают: «Сколько брала калыму за шаманство?» Она сидит в трансе. Старший сын ее Нганурё кричит: «Меня возьмите, посадите, маму не трогайте! У нее маленькие дети». Все стойбище подтверждало, что она ничего не брала, только железяки ей давали или бубен новый. Никого не слушали. Одна русская женщина выступила: «Я эту женщину знаю. Когда она приезжает из тундры, привозит дрова нам. Я ей давала деньги, но она не взяла, сказав: “Ты только печенье или молоко для детей моих давай”. С тех пор я печенье, молоко или конфеты ей давала». Только ее послушал суд и сказал маме: «Мы тебя сейчас отпускаем, но только чтоб больше не шаманила. Если еще раз будешь шаманить, мы тебя посадим, даже дети не помогут». После суда шаманские вещи сожгли проверяющие. С тех пор мама моя не шаманила ради детей. Она очень боялась нас потерять[148].

А вот отец Нобоптие, Дюхадие Нгамтусуо, и ее братья Демниме и Тубяку были репрессированы и отсидели несколько лет в лагерях и тюрьмах. Дюхадие был арестован за то, что в 1932 году он якобы проводил контрреволюционную агитацию против советской власти. Демниме был осужден за шаманство, а Тубяку — даже не за само шаманство, а за получение оленей в качестве гонорара за камлание, при этом юристы квалифицировали это как «злоупотребление служебным положением», то есть признали шаманство как профессию. В начале 1950-х годов братья вернулись домой. Тубяку освободился раньше и объяснял это тем, что он отдал духам Нижнего мира вместо себя «большого человека».

Был у меня родственник, Тубяку. Его в давние времена в тюрьму было посадили. Из-за шаманства был посажен на сколько-то лет… Это в пятьдесят третьем году было, когда он сидел, когда в тюрьме был… Он попал в одиночную камеру. Там он просидел семь дней. Все время ничего не ест. На седьмой день ему еду дали — сухую щуку. Эту пересохшую щуку он, конечно, начал есть. Начал грызть ее. Сухую щуку. Тогда эта пересохшая щука к нему обернулась и заговорила: «Хэ-хэ, запаниковал-то, похоже. Прежде, когда хорошо жил, бывало, ты меня выбрасывал. Кто знал, что паниковать-бедствовать придется?» Продолжая грызть щуку, он кланяться начал. Он говорит: «Когда домой вернусь, среди прочих хороших кушаний буду тебя держать. Я тебя не брошу. Только пусть на свою землю вернусь!» Он вернулся из тюрьмы в феврале и камлал около Волочанки. Летовье речка там есть. Там он камлал. Там камлая, он сказал: «Сегодня, в этот день, вы бы не увидели меня. Когда я там был (в тюрьме), Дёйба-нгуо мне сказал, что, если я хочу вернуться домой, вместо себя, вместо своей головы “большого человека” должен отдать и тогда увижу своих детей. Он сказал: “Как доберешься домой, тогда услышишь”. Я ему сказал: “Что же, попробую!”» Добравшись домой, он все и рассказывает. (Это происходило) какого-то числа февраля, этот месяц называется сенгибтизиа: «Теперь скоро, несколько дней прошло, как я отсидел. Если бы я не отдал того человека, я бы не освободился. Отдав того человека, я пришел (домой). Никакими врачами он не будет спасен. За себя я отдал (богам) этого “большого человека”. Тогда мы до марта дошли, дожили до марта и услышали: Сталин умер. И вот, за себя он отдал, говорят, Сталина. Никто, никакие врачи не смогли его спасти»[149].

Также говорили, что в заключении Тубяку сделал себе изображение особого духа-помощника — койка-закон, через которого ему удавалось улаживать все сложности в отношениях с «вредными духами советской власти». Впрочем, он и сам был осторожным: камлая, обращался к Ту-нямы, «Огню-матери», со словами: «Мы люди советские и знаем закон: шаманим только для того, чтобы было всем хорошо»[150]. Тубяку с огорчением говорил этнографу Ю. Б. Симченко: «Жители всей земли плохо относились ко мне за то, что шаманил, — боялись… Я колхозникам говорил: “Если не хотите шамана — будьте подальше”»[151]. Его родные рассказывали, что они чувствовали осуждение. «На детей смотрели как на детей врагов народа; их не желали видеть в рядах комсомольской организации, на учебу в высшие учебные заведения не направляли, не ставили на руководящие должности. И даже мы, внуки шамана, чувствовали людское отчуждение, пренебрежение. Порой нам вслед кричали: “Шаманьё! Шаманские отродья! Тюремщики!” Мама с горечью в душе рассказывала, как ее не хотели принимать в комсомол только из-за того, что она дочь шамана. Одним из самых ярых противников принятия мамы в организацию был односельчанин-коммунист М. А. Попов, первый комсомолец из долган. Здесь интересно то, что в последние годы перед его смертью частым гостем у одинокого деда Миши была наша мама, которая помогала ему в хозяйстве. Однажды мама напомнила старику о том времени, на что Михаил Афанасьевич ответил: “Не напоминай мне те года. Тогда была такая политика. Нам говорили, мы и выполняли…”»[152].

В послевоенном СССР запрет на религиозную деятельность, в том числе на шаманство, сохранялся, но жестких репрессий уже не было. В 1960-х годах, при Н. С. Хрущеве, был некоторый подъем гонений на религию и шаманов еще штрафовали, однако с 1970-х годов антирелигиозная борьба стала уже чисто формальной и сводилась в основном к атеистической пропаганде. Тем не менее несколько десятилетий репрессий сделали свое дело. Лишенные своего снаряжения, пристыженные односельчанами и часто даже собственными детьми, шаманы практически перестали камлать. Кое-где на окраинах страны — в таймырских и чукотских тундрах, енисейской и амурской тайге — шаманы еще продолжали совершать свои ритуалы (обычно тайком), но в Ненецком и Ханты-Мансийском округах, в Якутии и Туве, в Бурятии и на Алтае шаманские традиции практически пресеклись. Показательный пример — съемки этнографического фильма «Времена сновидений» в начале 1980-х годов. Для них приходилось искать шаманов, оставивших свою практику еще в молодости, и уговаривать их устроить камлания, а бубны и костюмы для этого — брать в музеях. Некоторые представители шаманских династий продолжали болеть шаманской болезнью, но обряда посвящения уже никто не мог им устроить. Поэтому они в одиночку справлялись со своими страданиями, отказывались следовать «призыву духов», многие становились пациентами психиатрических клиник.

А. Онинка из Найхина почувствовал «призыв», будучи уже пожилым человеком, имевшим взрослых детей. Он старался скрывать свою «беду» от окружающих, сопротивлялся духам, однако утаить от родных болезнь было невозможно: он кричал по ночам, «воюя» с врагами, от страшных кошмаров не мог спать. На охоте, на рыбалке, ночью во сне он пел как шаман. Днем на вопросы окружающих отмалчивался или все отрицал. Много лет шла в нем упорная борьба: он надеялся «побороть» духов. Все же стал шаманить, страшно стесняясь этого. Особенно его удручало то, что дети его — люди образованные, занимающие хорошее положение в обществе, он боялся повредить их репутации. Шаманил он тайком, без бубна (чтобы было «меньше шума»), чаще всего вне своего дома[153].

Нанайская шаманка Гара Гейкер, одна из героинь книги А. В. Смоляк и фильма «Времена сновидений», говорила: мы уйдем, и никто уже не будет знать, как общаться с духами, и больше не будет шаманства. Нганасанский шаман Тубяку пел в одном из своих камланий 1989 года: «В готовый разгладиться (= исчезнуть) день шаманства и обращения к идолам вместо меня ребенок не возбудится. Всех духов-помощников я смотаю в клубок. Будет один только советский закон»[154].

Почему они так говорили? Причина не только в репрессиях, уничтоживших преемственность шаманских традиций, но и в том, что в шаманах больше не было нужды. В северных поселках и стойбищах оленеводов появились социальные институты, функции которых раньше выполнял шаман: больница, милиция и школа; а для развлечения — кино и библиотеки, а потом и интернет. В документальном фильме «Внук шамана» Нучамаку Нгамтусуо, внук шамана Демниме, объясняя, почему он не стал шаманом, рассуждает: «Кому мы (шаманы) нужны? Не знаю. Никому не нужны. Ну, кто остались, эти, старинные (старые люди), — может, им нужны. Некоторым женщинам, может, нужны. А мужики… Старинных мужиков здесь нет. В поселке нету. Все умерли. Которые шаманов уважали, любили. Сейчас одни эти остались — ненавидят шаманов». Ему вторит селькупский шаман, слова которого приводит Юрий Симченко.

Уже давно-давно не шаманю. Как колхоз стал — не шаманю. Тогда к нам настоящий врач пришел. Самолет летать стал. Все новости быстро приходить стали… Лозы (духи-помощники) как-то сами ушли… Не нужен шаман. Теперь даже внук мой говорит: «Надо все эти твои шаманские вещи в город отдать — пусть там в музее хранятся». <…> Совсем старый стану — отдам. Пусть там лежат…[155]