Ольга Христофорова – Шаманы северных народов России (страница 39)

В первое время, в начале 1920-х годов, советская власть шаманов не преследовала. Коренным народам Сибири позволяли совершать их традиционные ритуалы, на которые еще недавно с неодобрением смотрела власть царская. Шаманов большевики поначалу не считали религиозными деятелями, в отличие от священнослужителей других конфессий. Отчасти на этих местных лидеров даже опирались при установлении советских порядков, избирали их в туземные советы и полагались на их поддержку. Конечно, большевики боролись с религией и провозгласили атеизм, то есть безбожие, важнейшим элементом коммунистической идеологии. Почему же тогда новая власть не трогала шаманов? Дело в том, что «туземные народности» рассматривались как прежде угнетаемые царизмом, и советская власть объявила кампанию по освобождению их от притеснений со стороны «великорусского шовинизма»: народам давали их настоящие имена (самоназвания) вместо обидных прозвищ, создавали для них письменность, прекращали экономическую эксплуатацию и нечестную торговлю, устранили давление на их культуру и традиции со стороны мировых религий (христианства, буддизма, ислама). Разумеется, не все в этих традициях новой власти нравилось, но она смотрела на северные народы в соответствии с марксистской теорией — как на отставшие в социально-экономическом развитии, находящиеся еще в первобытности, где нет классового расслоения и, значит, нет и врагов-эксплуататоров, с которыми надо бороться. Поэтому православных священников, буддистских лам, мусульманских имамов и иудейских раввинов коммунисты сразу объявили «классово чуждыми элементами», то есть врагами, которых надо уничтожать вместе с их вероучениями, а шаманов — всего лишь представителями «отсталых туземных народов», которых надо просвещать и развивать, чтобы они сами отказались от своих «суеверных обычаев».

Однако ко второй половине 1920-х годов ситуация стала меняться. Обнаружилось сопротивление коренных народов советским нововведениям в области экономики, медицины и просвещения, причем возглавляли это сопротивление часто именно шаманы. В результате шаманы наряду с другими священнослужителями, а также с некоторыми иными категориями граждан (лицами, использующими наемный труд, частными торговцами, бывшими полицейскими, осужденными, душевнобольными) были законодательно лишены избирательных прав. Представители советской администрации перед выборами в туземные и сельские советы составляли списки избирателей и «лишенцев». Интересную статистику дает, в частности, Якутия. В 1926 году были лишены избирательных прав 3495 человек, из них служителей религиозных культов — 485; в 1928 году эти цифры возросли — до 6546 и 582 человек соответственно. А вот в 1934 году число «лишенцев» сильно сократилось — всего до 1760 человек, а служителей религиозных культов насчитывалось всего 130. Это притом что в начале 1920-х годов одних шаманов в Якутии, по самым грубым подсчетам, было более 300 человек[145].

Почему так произошло? Дело, конечно, не только в лишении избирательных прав. К концу 1920-х годов изменилась социально-экономическая политика СССР. В 1929 году была проведена земельная реформа и началась коллективизация — обобществление собственности и создание колхозов. Начались тяжелые и трагические процессы раскулачивания, расказачивания, расшаманивания… Шаманы наряду с другими «классово чуждыми элементами» лишались земельных наделов, промысловых угодий и оленьих пастбищ. Они были ущемлены и в других гражданских правах — выселялись из поселений с конфискацией имущества, лишались медицинской и юридической помощи, их обкладывали особыми налогами, увольняли с работы, детей исключали из школы и лишали прав на дальнейшее обучение. При этом советская власть допускала восстановление гражданских прав и связанных с ними преимуществ в случае добровольного отказа от «сана священнослужителя». Неудивительно, что в такой ситуации шаманы «добровольно» отказывались от своей практики.

Кроме административных мер, советская власть применяла и методы культурно-воспитательные. С 1925 года в СССР действовала идеологическая организация «Союз воинствующих безбожников», нацеленная на «практическую борьбу с религией» как «опиумом народа». Она выпускала журнал «Безбожник», занималась антирелигиозной пропагандой и насаждением материалистического мировоззрения. Эта деятельность касалась и разоблачения шаманов. В ней были задействованы работники партийных и общественных организаций, местной администрации, даже школьники. Они выпускали журналы и стенгазеты, рисовали плакаты, проводили беседы и лекции, устраивали в клубах и школах выступления агитбригад, инсценировки «политических судов» над шаманами как «вредным пережитком прошлого». Народные рассказы сохранили для нас память о событиях тех лет, в них «воинствующих атеистов» обычно ждало возмездие.

Местный комсомольский актив, чтобы убедить и показать жителям никчемность и бесполезность шаманства, разрушил погребение удаганки. Затем забрали с собой одежду шаманки и другие атрибуты камлания. Они хотели использовать их при постановке спектакля о прошлой, темной жизни якутского народа. Но перед самым началом спектакля один из комсомольцев неожиданно умер неизвестно отчего, лежа в бутафорском гробу. Все это посчитали местью и наказанием за разрушение могилы и непочитание умершей, но все еще защищающей себя и свою территорию удаганки[146].

Но не только духи умерших шаманов вредили новой власти — многие живые шаманы не подчинились ей. Они устраивали камлания с призывом к своим божествам защитить их и их сородичей и даже организовывали восстания. Одним из самых заметных было Казымское восстание 1931–1934 годов, в котором участвовали ханты и ненцы. Причиной восстания было создание культбазы на реке Казым. В задачи последней входило «поднятие культурно-политического уровня отсталых туземных народностей, повышение их материального экономического состояния, внедрение советизации в тундре, работа с беднотой по отрыву ее от кулацко-шаманского влияния и экономической зависимости». Деятельность сотрудников культбазы (в частности, непосильные налоги, принудительный сбор детей в школу-интернат и ловля рыбы на священном озере Нум-то) вызвала недовольство местного населения, которое перетекло в вооруженное восстание. Оно было расценено как «контрреволюционное выступление против советской власти» и жестоко подавлено, а его руководители, в том числе местные шаманы, — расстреляны.

С середины 1930-х годов по всей стране усилились репрессии в отношении шаманов. Власть наложила полный запрет на совершение камланий. Отбиралось и уничтожалось шаманское снаряжение и атрибуты — лишь малую толику ученые успели спасти для музеев. Самих шаманов штрафовали, сажали в тюрьмы, расстреливали. Например, в Хакасии в 1924 году был семьдесят один шаман, в 1930-х годах двадцать пять из них сослали, а троих расстреляли за «контрреволюционную деятельность». В том же 1937 году нивхские, нанайские и ульчские шаманы были репрессированы как «японские шпионы».

В те годы массово возникали рассказы о шаманских чудесах, примеров которым не было в традиционном фольклоре: шаманы якобы свободно открывали замки без ключей, железные двери, выходили на волю, не страшась винтовок и штыков охранников. Рассказывали, например, что когда вывезенных из ямальской тундры шаманов в Салехарде посадили на баржу и прицепили ее к пароходу, чтобы вывезти в Обскую губу и вместе с баржей утопить, то двое суток не могли завести машину парохода. В Якутске в тех же 1930-х годах одновременно тридцать шаманов заключили в застенки НКВД, держали их там в течение месяца. Пытали, допрашивали. Говорили, что у начальника НКВД в это время умер ребенок и жена сошла с ума, и после этого всех отпустили. А во время допроса шамана Туу Сирэй внутри помещения НКВД случилось наводнение и пошел снег.

Еще одну маленькую дюрымы (предание) расскажу. В былые времена у Тубяку Нгамтусуо была сестра. Она раньше шаманила, когда шаманов русские гоняли (в 1930-х гг.). Тогда был, говорят, НКВД, начальник милиции Беретенников (Веретенников: нганасаны произносят «в» как «б»). Он шаманов по чумам искал. Шаманивших тут как раз накрыли. Камлала Нобоптие. В тот момент, когда она камлала, Беретенников заскочил в чум. В горящий костер выстрелил. Огонь расстрелял. Потом вверх, в макодан (дымовое отверстие) выстрелил. Он распугивал шаманских духов. Прямо на этой женщине он начал рвать шаманский костюм, надетый на ней. Эта женщина очень испугалась. Под нюками она ушла (пролезла под покрышками чума), эта старуха. Он ее костюмы в мешок начал складывать, все бубны, идолов всех отобрал этот Беретенников. Когда он все это сложил в мешок, сказал: «Давайте ее поищем. Эту женщину надо взять в Волочанку». До Волочанки сколько-то километров было. Девять или сколько? Эту женщину по оленьим копаницам начали искать. Нигде, никак не могут найти. Вот уже темно. Конечно, в декабре ведь было дело. Ну, ищут, ищут. «Ну, — говорит (Беретенников), — когда-нибудь я за ней приду. Хоть завтра, допустим». А когда эти (милиционеры) ушли, муж шаманки, старичок, пошел за ней. И вот из оленьих копаниц его жена показалась. Из того же места, где ее искали и не нашли. И вот после этого мы услышали: Беретенников, снова разыскивая идолов, шаманов, пошел в тундру. И там он сошел с ума. Там, сойдя с ума, даже когда на него с десяток человек нападают, он их разбрасывает. С такой силой. Его с трудом связали и увезли в Дудинку. Здесь его положили в психиатрическую больницу. В то время учащиеся были в школе колхозных кадров. Разные (люди): Ломоби, Латали, Чунанчар, Порбин. Сейчас Кизапте живой, Сануме Порбин жив. Эти люди все видели (Беретенникова). Эти ребята, когда приходили (в больницу), к знакомому (милиционеру) заходили, говорят, в психиатрическое отделение. Беретенников им по-нганасански, говорят, скажет: «Кааде хÿаде». Потом его отсюда, из Дудинки, отправили дальше. Когда он попал к себе на родину, он так сумасшедшим и умер. Так проявилось проклятие этой старухи[147].