Ольга Хейфиц – Камера смысла (страница 5)
Пожилая, короткостриженая женщина поднялась к кафедре. Платон сразу узнал в ней ту, что стояла у зеркала в холле. Она поправила микрофон на лацкане жакета и негромко произнесла: «Привет, меня зовут Анастасия, и все началось с того, что мне диагностировали рак желудка». Она знала, как привлечь внимание. Аудитория замерла, словно оцепенев и растворившись в ее боли, и на протяжении всего ее рассказа слушатели не проронили ни звука, хотя в зале среди ученых других областей присутствовали опытные, видавшие виды онкологи одной из крупнейших больниц страны. Казалось, их трудно чем-то впечатлить.
– Должен заметить, – профессор Вальтер остановился посреди кабинета и перевел глаза куда-то в противоположную стену, словно перед ним был зрительный зал. – Должен заметить, что рассказ Анастасии сильно подействовал на присутствующих. Коротко говоря, это была история женщины, которая была на пороге ремиссии, но разучилась жить. Она согласилась стать добровольцем в эксперименте псилоцибиновой терапии и, пройдя его, обрела новый смысл существования.
Непреклонность болезни пригвоздила эту женщину, эмигрантку из далекого непонятного города Иркутска, к больничной постели и заставила пережить весь немыслимый ад борьбы с раком. Она проходила бесконечные сеансы химиотерапии. Дела были очень плохи. Операции, биопсии, метастазы, иммунодефицит, бактериальные инфекции, мучительная тошнота, раздутое тело, кислородный баллон. Но Анастасии повезло, возможно единственный раз в жизни повезло по-крупному. Она пошла на поправку. Она училась заново жить вне больницы, но если физически это было возможно, то морально она была уничтожена. Есть ли шанс для души человека, что пережил подобные муки, потерял работу, стал обузой для единственной дочери, которая выбивалась из сил, стараясь поддержать мать, есть ли шанс вернуться и не утратить целостности? Грань страданий была пройдена, Анастасия не справлялась с депрессией. Ее дочь Анна тогда вновь искала возможность спасти ее и нашла объявление об исследовании в Балтиморском университете. Анастасия прошла несколько недель психологической подготовки и получила дозу псилоцибина в небольшой комнате с мягкой кушеткой, приглушенным светом и разноцветными картинами на стенах, обитых светлой тканью.
– Я помню ее выступление словно сквозь дымку, но будто это было вчера, – продолжал свой рассказ профессор Вальтер. – Я записывал на диктофон, так что могу вас порадовать, у меня сохранилось кое-что с того памятного дня.
Профессор некоторое время порылся в ноутбуке и включил аудиофайл.
«И тут со мной произошло что-то странное. Это очень сложно, и едва ли вообще возможно сформулировать словами. Облегчение. Или нет. Ощущение, что между тобой и миром пала стена. Но мир этот не снаружи, он внутри тебя. Очень путано, но вдруг я постигла (поняла – не то слово, потому что понимать – это действие интеллектуальное, а думать я в тот момент вовсе не могла), да-да, именно постигла, как будто в меня вложили сразу полноценное знание, что нет разницы между мной и миром. И он не то что не враждебен, он и есть – я. И еще, что он, мир и я, и есть – Бог. В этот момент словно кто-то коснулся моей правой щеки нежным крылом, погладил ласково и осторожно. И я услышала (хотя нет, скорее во мне прозвучало что-то) слова любви. Не слова любви, нет, образ любви. „Я люблю тебя, все хорошо“. И мне стало хорошо. Я ощутила такое облегчение и такое… прощение. Да, пронеслась мысль, быстрая, но уловимая: „я не такая плохая, меня любят, я ни в чем не виновата“. Я попробовала простить себя за все. И тут же – слезы. Они буквально хлынули потоком из моих глаз, сердце словно разрывалось от сладкой боли, слезы изливались так мощно, будто прорвало нарыв, зревший внутри меня долгие годы», – делилась Анастасия. «Это было приятно, и приятность эта была все интенсивнее, все неудержимее, и она обещала, что дальше будет еще что-то, даже более прекрасное, бесконечное…»
На столе в комнате, где проходил эксперимент, традиционно стояли блюдо с виноградом и ваза с розами. Анастасия пробовала виноград и ощущала пленительный вкус солнечного света, росы и почвы, на которой выросла лоза. Она глядела на розу и проникала в суть строения цветка. «В тот момент я обратила свое внимание на розу. И роза откликнулась. Я сама словно была внутри ее стебля. Я двигалась вместе с ее соками, и вокруг все было испещрено сосудами проводящей ткани, волокнами и клетками. Я впитывала солнечный свет не как воду, нет, не как пищу, и не как кислород, свет насыщал меня как причина и смысл моего существования. Он насыщал мою душу и синтезировал деление моих зеленых клеток. Одно было абсолютно связано с другим. Все первобытное ощущение земли вернулось ко мне в одночасье».
Чувство, пришедшее следом, было именно тем, ради чего ученые проводили подобный опыт с пациентами, страдающими смертельными заболеваниями. Анастасия произнесла как раз то, что надеялись услышать люди. Она сказала: «Я вдруг осознала, что смерть – это очень естественный процесс, и он совершенно не может внушать страх. А мир столь прекрасен и полноценен! Все вокруг совсем не то, к чему мы привыкли, и смерть – не более и не менее, чем переход через самого себя… следующий шаг в более совершенную реальность».
Париж 2019
– Круто сказано! Я тогда пометил в блокноте: ощущения испытуемого не являются разновидностью опиатной эйфории, потому что осознание, приобретенное в течение эксперимента, остается с человеком и после. Человек получает опыт выхода за пределы личности. Важно: добровольцы проекта не ищут повторения опыта…
А теперь предлагаю перекусить. Полагаю, уже время обеда, – с этими словами профессор Вальтер поспешно вышел из кабинета и пошел предположительно в сторону кухни. Мне показалось, впрочем, что стремительность его была вызвана не голодом, а скорее желанием выиграть немного времени, прежде чем продолжить разговор.
Я отправилась следом, радуясь возможности еще немного оглядеться. Кухня, в отличие от гостиной, была полна нормального дневного света, льющегося через большие полукруглые окна. На полу – классическая черно-белая плитка, выложенная «шашечками». В середине – остров, увешанный по периметру роскошными медными кастрюлями, предметом вожделения многих домохозяек.
Платон извлек из просторного холодильника нечто вроде картофельного салата и заранее приготовленные сандвичи. «Американцы… Господи, что они едят!» – почему-то пронеслось у меня в голове.
– Нам оставили обед! – провозгласил Платон, расстелив на грубом деревянном столе крахмальные белые салфетки. – Я предпочитаю простую еду, так что не взыщите.
Он поставил тарелки на стол, я принесла стаканы.
Воистину это невероятный день! Я сижу на кухне и поедаю сандвичи с одним из самых потрясающих людей в мире! Он держит в загорелой руке бутерброд, и я могу рассмотреть его татуировки: на внутренней стороне запястья видна часть надписи, выполненной красивым курсивом, я знаю, что там написано
– Я не буду слишком навязчива, если спрошу, что означает этот символ?
– Вообще, людям с татуировками приходится частенько слышать подобные вопросы. И мы не слишком любим отвечать на них. Но для раскрытия образа я готов намекнуть, – он подмигнул, вытер пальцы салфеткой и повернул руку, чтобы было удобнее разглядеть. – Это – Кадуцей. А это – Став Баланс Четырех Стихий. Ох Анна и потешалась надо мной, когда увидела этот «шедевр».
– Почему? Я не очень разбираюсь в «нательной живописи», мне кажется тут все красиво…
– Я, как выяснилось, тоже не мастак. И дело тут не в эстетике, а в смысловом контексте. Анна объяснила мне, что с кадуцеем все в полном порядке, это античный символ, а вот став – это новодел, псевдо символ, и вообще, если уж на то пошло – более искушенные в этом деле люди, говорят, что руны не бьют на теле. Есть там какие-то эзотерические тонкости. – он улыбнулся и развел руками. – Ну а тут – имя моего сына, об этом вы, должно быть, сами догадались.
– Да, это очень… нежно.
– Как сказать. Мне тоже так казалось, когда я делал татуировку, а Анна считала, что я словно оформил себе сертификат на собственность. Вполне возможно, но мне все равно нравится.
– Но ведь есть еще какие-то?
– Вы хотите совсем не оставить места для тайн, – улыбнулся Платон. – Я не рэпер, не обольщайтесь, что под рубашкой я забит подчистую. Есть еще, правда, вот эта, – он приподнял рукав, мне стала видна часть надписи.
– Как красиво. И отличный шрифт.
– Благодарю. Это алхимический алгоритм
– Каким образом?
– Современным языком их можно было бы перевести как «анализ и синтез». Анализ – процесс разделения на части, растворения, рассмотрения в деталях. Синтез – это нагревание, варка, кипячение, выпекание – алхимические или химические процессы, в прямом и переносном смысле. Из элементов, которые мы растворили, отделили, проанализировали (идет ли речь о таблице Менделеева или о человеческих эмоциях и паттернах мышления), мы можем синтезировать нечто новое, качественно иное и полезное.