Ольга Хейфиц – Камера смысла (страница 4)
Статью же в свою очередь прочитал гарвардский психолог по имени Тимоти Лири. Он отправился в Мексику вслед за Робертом и Валентиной и, добыв грибы, передал их на анализ в швейцарскую фармакологическую корпорацию именитому химику, известному открывателю психотропного препарата ЛСД, а тот спустя некоторое время сумел выделить и синтезировать вещество под названием псилоцибин, что положило новую эру в экспериментальной психиатрии.
США, Балтимор, апрель 20001
В святая святых высокой доказательной науки, восточный кампус Медицинского университета Джонса Хопкинса, что базируется в Балтиморе, Платон Вальтер устремился, словно агонизирующий паломник к священному храму. Его вело горячее научное любопытство, ибо место это с некоторых пор носило характер особенный, загадочный и даже потусторонний. Именно оттуда добровольцы совершали уникальные путешествия в мистические миры, которые прежде были доступны лишь посвященным в древние религиозные культы и немногочисленным избранным.
– Честно говоря, я не рассчитывал попасть в группу нынешних добровольцев, – вспоминал Платон, уютно покачиваясь в кресле. – Группу собирали долго, участников тестировали несколько месяцев. Хотя я бы не отказался от такого трипа, это точно! Однако мне как профессору заведения, конечно же, прислали приглашение на семинар под названием «Исследование псилоцибиновой терапии в лечении тревожности у раковых больных».
– А почему вы так стремились туда попасть?
– Что за вопрос?! Это же страшно интересное исследование! Оно возвращает нас в прекрасные времена наших отцов и старших братьев, которые отлично проводили время в семидесятые. Хорошие наркотики – это весело, – он рассмеялся. – Можете это опустить, если вам неловко.
– Отчего же неловко? Это многое объясняет, – я старалась не выглядеть слишком серьезной. – И все же наверняка у вас был свой интерес.
– Был-был. Во время своей недолгой работы в Алькоре (частная компания, занимающаяся научной деятельностью и услугами криоконсервации) я не мог не столкнуться с культовыми фигурами добровольцев, желающих стать крионавтами. Вы знаете, кто такие крионавты?
– Крионавты – это люди, желающие быть погруженными в анабиоз после физической смерти, чтобы когда-нибудь быть возвращенными к жизни? – я не зря собирала информацию, мне хотелось дать понять Вальтеру, что я в теме.
– В целом да, можно сказать и так. Среди самых неоднозначных поклонников крионики был Тимоти Лири, который завещал криобиологам свою голову после смерти. В 1996 году множество людей могли лицезреть в прямом эфире в интернете, как Лири отрезали голову и поместили ее в специальный холодильник. Впрочем, бытует мнение, что он передумал незадолго до смерти…
– Боже мой! И это видео существует?
– Разумеется. Сейчас скину вам ссылку, – профессор Вальтер полез за телефоном, и через несколько секунд у меня высветилось уведомление Whats App:
http://www.youtube.com/watch?v=7Pl3WaCTHZE2
– Ознакомьтесь позже, если не боитесь. Зрелище специфическое для неподготовленного зрителя.
Профессор не лукавил. Вечером после нашего разговора, я решила посмотреть видео, и зрелище произвело на меня неоднозначное впечатление.
Между тем он продолжил:
– Так вот, пытаясь определить для себя образ идеального клиента крионики, таких как первый крионавт Джеймс Бетфорд, тело которого до сих пор содержится в Алькоре, или Тимоти Лири, я читал их труды, понимая, что пионерами в таких революционных экспериментах всегда становятся люди необычные, бесстрашные, люди широкого мышления. И многие из них имели дело с психологией и психотерапией. С разными ее формами, в том числе с психотерапией, в основе которой лежат опыты с расширением сознания. Мне это стало любопытно, и я решил, что сам хочу понять, в чем суть подобных экспериментов. А суть заключалась в том, чтобы найти ответ на вопрос: как функционирует мозг в момент так называемого расширения сознания? Я всегда полагал, что медитации, молитвы, трансцендентные состояния и оккультные опыты – удел мистиков, и в подобных изысканиях нет места для ученых, – профессор приподнялся и стал расхаживать по кабинету взад-вперед, поскрипывая своими кожаными туфлями по старому дубовому паркету. – С точки зрения доказательной науки невозможно проникнуть в голову к человеку и определить, что именно в этот момент он обрел Бога или стал частью вселенского разума. Однако, как мы с вами помним, это явление повторялось и будет повторяться впредь бесконечное количество раз во всех обществах и поколениях: люди испокон веку твердят, что в какие-то моменты границы, разделяющие их со вселенной, исчезают, они испытывают абсолютное единение со всем миром и высшими силами, любовь ко всему сущему, осознают реальность, находящуюся на другом уровне бытия. Наука по-прежнему не верит в Бога и чудеса, но верит в наблюдаемые и экспериментально доказуемые факты.
– Ну вот, например, Юнг вполне успешно сочетал в своих работах мистицизм и научные изыскания, – заметила я.
– Кстати, да! Хотя моя жена полагала, что психология и психоанализ были нужны Юнгу лишь как прикрытие. Он отлично использовал эту ширму научности, которая позволила ему свободно заниматься эзотерическими опытами и даже шаманизмом, не боясь показаться просто мистиком. Таким образом, люди и официальное консервативное сообщество почти без предубеждения воспринимали его труды.
– Это очень интересно…
– Да, Юнг со своей теорией коллективного бессознательного в принципе заставил многих более серьезно взглянуть на то, что кроется в недрах человеческого мозга и психики. И вот, почти сто лет спустя, в начале XXI века, в этой области наконец наметился прорыв: ученые нашли способ создавать устойчивые трансцендентные состояния сознания в экспериментах при помощи синтезированного вещества псилоцибин. Вы знаете, все добровольцы утверждали, что псилоцибиновый опыт – одно из самых значимых событий в их жизни, такое же незабываемое, как рождение ребенка, и отнюдь не менее формирующее…
США, Балтимор, апрель 2000
Платон сгорал от любопытства. Еще не понимая, как именно, но он знал наверняка: сегодняшний день изменит его жизнь.
День тем временем не обещал праздничной ясности, солнце не появлялось из-за густых кучевых облаков, что вполне привычно для Мэриленда. Почти грозовое, темно-переливчатое небо влажно дышало, предвещая непогоду.
Вальтер запарковал машину в пестрой череде автомобилей и поспешно направился в сторону кампуса – невыдающемуся с точки зрения архитектуры зданию из стекла и бетона. На фоне современных аскетичных корпусов старое здание офиса университета, сложенное из теплого терракотового камня в классических традициях девятнадцатого столетия, выглядело строгим и прекрасным. Воздух вокруг был до предела насыщен любознательностью, проявленной в наиблагороднейшей форме – изучении и познании. Студенты, профессора, сотрудники медицинского корпуса, посетители сновали тут и там, и это калейдоскопическое непрерывное движение делало почти зримым ощущение интеллектуальной традиции, что была создана и воспроизводилась в этой научной Мекке уже не первое столетие.
Идеально прямые лучи дорожек прорезали ровную плоть университетской территории, образуя сложносочиненную геометрическую форму, похожую на вывернутую наизнанку микросхему. Доктор Вальтер сверился с планом госпиталя и быстрым шагом направился к первой проходной для посетителей, у него еще было несколько минут до встречи с гидом (проводник в кроличьей норе, он его поведет через восточный кампус, как сквозь чрево волшебного города Оз, где творятся дела загадочные и непонятные).
После дневного, хоть и скудного, света в холл он нырнул, словно в брюхо к кашалоту, в неизвестность и полумрак. Вокруг – просторно, стоят банкетки, обтянутые зеленой эко-кожей, на бетонных стенах, там, где они уступают место окнам – большие плакаты, памятки, расписание, зеркала и детские рисунки. Возле кофемашины – очередь, человека в три. Платон подошел к ресепшену и протянул ID. Девушка в очках и неуместном, как ему показалось, свитере с изображением Дональда Дака отсканировала его документы и выдала ярко-оранжевый бейдж.
«Сперва кофе, потом все остальное» – подумал он и круто развернулся, исполненный намерения как можно быстрее заполучить свой американо.
Сначала он увидел не ее, а ее мать. Невысокую женщину с лицом, словно истратившим все краски. Она только вошла в вестибюль и стояла возле зеркала, устало поправляя короткие седые волосы. В зазеркалье, за ее отражением, за ее позой, какой-то покорной, утомленной, ему померещился утонувший в кольцах медных волос неясный профиль, по-детски нежный, но против света, льющегося из окна, было не разглядеть. Он засмотрелся, прищуриваясь и смахивая с глаз влажность, набежавшую словно в ветреный день: ничего.
Женщина в строгом костюме вышла из лифта и направилась к нему.
– Добрый день! Меня зовут Марта, я сотрудник лаборатории и ваш гид, – она протянула ему руку и дружелюбно улыбнулась. – Пройдемте в зал, выступления начнутся через десять минут, кофе и вода там есть, – добавила она. Платон послушно последовал за ней на второй этаж и прямо по коридору до больших дверей с надписью «Зал №7».