Ольга Харитонова – Чужая сторона: рассказы (страница 26)
— Не надо, — заулыбалась удивлённо Вера.
— Холодно, я знаю, — поднимались чёрные усы. — Холодно, я знаю.
И так удивительно было Вере смотреть на свою маленькую руку меж огромных варежек, что она забыла её вытянуть.
Вагон, подъехавший к остановке, имел на лбу огромную семёрку.
— Ваш! Семь! Семь! — закивала в сторону трамвая Вера.
— Лева берег? — спросил мужчина. — Доеду?
— Да! Да! Левый берег! Семь!
Армянин отпустил Верину руку и замер. Не знал, как попрощаться и поблагодарить за помощь одновременно? Он шагнул к Вере, и той показалось, что он сейчас приобнимет её. Но мужчина лишь снова взял её руку и крепко сжал, молча.
Вера осталась на остановке одна. Она повесила на плечо сумку, подняла к лицу ладони и там, в тёплом коконе варежек, спрятала улыбку. Она была так рада, что подошёл нужный трамвай и мужчина в капюшоне уехал! Не потому, что боялась его или стеснялась того, как он грел её руку, — просто не знала, как вести себя в ситуации искренней заботы. Она улыбалась собственным страхам, и ей было почти не холодно.
Улыбаясь, Вера встретила свой девятый трамвай. Улыбаясь, поднялась в полупустой освещённый короб: кроме женщины-кондуктора в нём было всего несколько человек, в такт движению поверх кресел качались разноцветные шапки.
Вера села по левому боку, на непарное кресло. На окне белой пеной лежал иней. Деревянное сиденье было холодным, это почувствовалось очень быстро. Трамвай тронулся и разогнался, из-под железного щита двери взметнулись снежные брызги. Вера поёжилась.
— Пересядь на правую сторону, дочка. Там печка работает. — Кондуктор протянула Вере билет и кивнула вправо.
Вера пересела.
Сиденье здесь и правда было горячим, а воздух — тёплым. На озере окна имелась небольшая проталина — чернота вечера в ней была наполнена мелкими жёлтыми и красными огоньками.
Такими праздничными вдруг показались Вере городские огни в окне, такая согревающая доброта наполнила её сердце, что она снова заулыбалась, расслабила шарф и сняла рукавицы. Такое тёплое чувство появилось у Веры при взгляде на задремавшую в своём кресле женщину-кондуктора, тёплое и большое, что Вере непременно захотелось им поделиться.
Она раскрыла сумку и осмотрела подарки, полученные на утреннике от детей. Сумку наполняли разнокалиберные шоколадки, самодельные открытки и поделки, а под ними в золотистой подарочной упаковке нашлось твёрдое парфюмированное мыло. Вера достала коробочку с мылом, сжала в руке и закрыла сумку.
Отдать сейчас? Или подарить перед выходом? Как это странно, нелепо, неудобно. Ерунда какая! Завтра Новый год, а сегодня — забота, добро, настроение и такое особенное тепло.
Стеснение продержало Веру на сиденье до самого выхода. Когда она поднялась, мыло в её руках было уже ощутимо тёплым и, нагревшись, стало нежно отдавать свой аромат.
— Спасибо вам. С наступающим! — вложила Вера в руки кондуктора тёплое мыло.
Сойдя со ступенек, она обернулась: женщина в кондукторском кресле сидела расслабившись, словно согревшись.
Верины руки ещё долго пахли отдушкой и почему-то совсем не мёрзли без рукавиц.
Слоны
Проснулись от грохота. Мама выхватила Улю из кровати, скинула на пол, закрыла собой, а когда грохот не повторился — прямо так, в пижамных штанишках и курточке сунула в одеяло, понесла её из квартиры вместе с заготовленной сумкой вещей, понесла, понесла.
На улице почти рассвело. Солнечный свет пробивался сквозь гарь, пыль, взвесь. Дом, соседний с домом Ирки Колодезевой, исчез, превратившись в длинную серую горстку. Такое месиво оставалось на краю папиной тарелки, когда тот съедал тройку жареных карасей.
В доме Катьки Бабич повылетали окна. У крайнего подъезда дома Женьки Рихель стояла горелая машина, на ней звёздами светились мелкие дырки.
Через пару дворов мама поставила сонную Улю на ноги, обняла рукой через плечо и повела. Под ногами долго бежал асфальт, потом рельсы, рельсы, шпалы, шпалы, затем крошка, рвашка, всякая разломка, не разберёшь, от чего что отпало и как чинить, кого за это ругать.
Обступали бетонные стены, протекали мимо провода́ и трубы, похожие на пластиковые трубочки для напитков.
Пошли спешно вниз, всё время вниз. Глубоко, глубоко: спрятались так, что никто не найдёт.
Зашли в большую комнату без окон, там мама усадила за стол, перед другой маленькой девочкой с широким лицом на большой голове, намного младше Ули, вручила чужие карандаши, сказала «рисуй!». Уля сначала повела синюю линию, потом припутала к ней красную, чтобы та лежала не одна, потом закрутила из линий клубок, словно из ниток.
Девочка-соседка с короткими вьющимися мазками-кудрями заинтересованно следила и молчала.
Помещение, где Уля с мамой оказались, напоминало школьный спортивный зал: выкрашенные зелёным стены, длинные низкие лавки, запах пота. Уля подумала: теперь всегда в таких залах будет страшно, потому что от этих пряток — страх.
Свет с потолка лился тускло — кажется, оттого люди вокруг двигались медленно. Их было: раз, два, три… Четыре раза по десять. Все казались Уле знакомыми, казалось, со всеми она виделась на улицах своего района, города.
Рядом со столом на лавке спал старик в синем пушистом свитере, он вздрагивал во сне, когда кто-то проходил мимо, потом проснулся и лежал просто глядя в потолок.
За спиной послышался женский плач. Уля обернулась: плакала женщина в серой маминой куртке, с маминым лицом и руками, но так непохожая от плача на маму. Глаза обвела красным карандашом, зачем-то плеснула на себя воды, дрожит как на ветру.
Старик сел на лавке, хлопнул ладонью рядом с собой. Мама Ули вытерла глаза на бескровном лице. Дед походил на льва, старого льва. Голову обнимала седая грива: белые волосы с макушки переходили в пушистую бороду. Он тихо заговорил с мамой:
— Не плачьте на глазах у детей, потому что дети всё чувствуют.
— Жизнь закончилась, — расслышала Уля шёпот мамы.
— Я тебя насколько старше! И то заканчиваться не собираюсь.
Мама закивала, ещё раз вытерла глаза. Потом старик, представившись дедом Степаном, стал произносить непонятные сложные и тяжёлые слова: «цех непрерывного машинного литья заготовок», «армированный железобетоном»… Слова давили своим звучанием.
— А сейчас мы под рельсобалочным цехом, — сказал старик успокаивающе. Но страх от страшного слова стал только сильнее.
Страх усиливал голод. Сначала чувство голода щекотало, потом стало царапать, потом раздирать когтистыми горячими лапами. Уля продолжила молча рисовать, но рисовала теперь узкий треугольник с кружками внутри: пиццу пепперони. Красный карандаш, коричневый, жёлтый.
— Баляска! — указала на рисунок пиццы девочка, что ясно означало «колбаска». А потом подняла свой лист: — Васиньки!
На её рисунке были вафельки. Она тоже была голодная.
— Это Уля. Это Аничка, моя дочка, — познакомила девочек улыбчивая женщина в красной куртке.
Раньше Аничка говорила хорошо и четко, а теперь словно забыла правильную форму слов, стала то ли баловаться, то ли играть в лялечку. Уля вдруг испугалась, что тоже забудет здесь все слова.
— Давайте играть в поваров? — предложила улыбчивая женщина. — Вы нарисуете, а я приготовлю.
Над жилым залом располагался подвал, куда вели несколько пролётов лестницы; там устроили кухню. Сложенные кирпичи формировали два очага. Поверх бросили решётку от холодильника, на неё ставили сковородки и кастрюли, которые успели унести из квартир. Огонь разводили из найденных обломков стульев и складских поддонов.
Женщина показала Уле и её маме, как всё устроено. Аничка всё время крутилась рядом.
— Готовить кому-то — это огромный стимул, чтобы просыпаться. — Женщина стала шарить по полкам и пакетам, спрятав глаза.
Испечь настоящую пиццу она не смогла: не было теста, не было колбасы, почти ничего из нужного не имелось. Но оставались хлеб и помидоры. Вышло раскрошить хлеб, размять с водой в лепёшки, поджарить, а сверху положить красные круги, как с рисунка.
Когда играешь в повара, ведь никогда не готовишь взаправду: берёшь жменьку земли, листья подорожника, месишь песок, посыпаешь ещё зелёных ранеток — вуаля! Но эту ненастоящую пиццу даже вышло съесть по-настоящему. «Ась, ась!» — дула на горячее Аничка.
Уле очень хотелось домой, домашней еды. Хотелось смотреть в домашнее окно. Лечь на домашнюю кровать. Хотелось сказать маме, тоже картавя по-детски: «Забири миня отсюда», но мама ведь тоже была здесь, куда заберёт?
Насыщения от «пиццы» не случилось, потому что не было вкусно, но лёгкий рыхлый ком заполнил пустоту в желудке и голод отступил.
После еды Уля пригрелась у мамы, сидящей на лавке, под боком. Казалось, проснётся — и всё страшное лишь приснилось. Но не удалось доспать до завтра и всё отменить.
Прогрохотало. Тусклый свет погас. Всё вокруг затряслось: и лавка, и пол, и стены. Со стен посыпалось, словно они были игрушечными, сделанными из песка.
— Что это грохочет, мама? — спросила Уля в звенящей тишине между ударами. Ответил ей дед Степан:
— Это, деточка, слоны в футбол играют.
Тыщ! Трынь! Здание вместе с землёй качалось. Оглушительно гудели металлические балки, которые держали потолок.