Ольга Харитонова – Чужая сторона: рассказы (страница 25)
Она подняла из-под снежной волны этот жёлто-коричневый лист. Не мятый, разлинован на четыре окошка. В верхнем слева — на круглой булочке с кунжутом лежат стопкой кусочки сыра, ломтики помидора, свежий салат и лук, а между ними блестит рубленый говяжий бифштекс. Справа от этого — золотистые кирпичики курицы, словно глиняные. Ниже — кофе с пенкой в стекле, возле стаканных донышек рассыпан миндаль и кокосовые скибки. Лида сглотнула. Лист не летал, не кружился, но только она схватила в руки — выскользнул и исчез.
Что это случилось — голодный обморок? Но Лида не падала, дошла с горячей слюной во рту до барака. Быстро из этого случая всё забылось, кроме поверхности моря. Море стало для Лиды «отключателем от лагеря», как для многих других узниц было что-то своё. Как только становилось плохо и гадко, Лида мысленно выходила на текущие из-под ног волны и становилась нечувствительной к жуткой жизни.
В феврале случилось новое. Зайцы, которым тоже нечего было есть, повадились грызть кору яблоневых саженцев. Стволики словно ели не заячьи зубы, а настоящая ржавчина. Рыжие плеши стали появляться на серой коре всё чаще, а по снегу вокруг — рогатки следов.
— Расстрелы будут, — пророчила Гульжамал, — если хоть один саженец пропадёт. А саженцев у нас почти шесть сотен!
Тогда женщины решили делиться с зайцами хлебом. Обидно, тоскливо, ломко — хотелось съесть и хлеб, и зайцев. Да где там! Заяц проваливался под землю быстрее, чем совершался вдох. И потому возле каждого саженца стали оставлять хрупкие сухари. Зайцы поднимали их и не трогали кору. Так сохранили яблоневый сад до весны.
Весной ещё рано было убивать Лёшу. Ещё на Лиде было много одежды, ещё срок был совсем небольшой, и среди сильных степных ветров и тяжёлой ежедневной работы ещё никто пристально не рассматривал пустой живот.
Ветра сменились со снежных на песчаные. Узниц стали водить на озеро собирать камыш для постройки бараков. Чтобы выполнить норму, которая была у каждой своя, работали по семнадцать, а то и двадцать часов.
В один из ветреных вечеров, когда женщины буквально уже падали с ног, из зарослей камыша повыскакивали дети — жители соседнего села. Они переглянулись и стали забрасывать узниц камнями. Конвоиры громко и жестоко смеялись:
— Видите, вас не только в Москве не любят!
Лида закрывала руками голову, Иса закрывала руками Лидин живот. Позже, в бараке, Лида поблагодарила за эту защиту, испуганно раздумывая о том, не выдала ли случайно своего положения. Но никто не думал о ней. Узницы были оскорблены, некоторые плакали, некоторые зло рассуждали о задурманенных и озлобленных пропагандой казахах.
Лиде вспоминался лишь один — мальчонка лет восьми, с косыми штрихами глаз и плоским носом, будто прижатым пальцем. Он бросал камни с благородным и смелым лицом, словно делал благое дело. Лида видела его во сне всю ночь, под гудение точечных синяков на коже.
Весь следующий день лил сильный и сырой снег. Он усложнял работу, он злил, тяжелил и без того тяжёлые ватные бушлаты. Оттого ещё обиднее было вновь видеть детей: они снова пришли и снова стали бросаться. Конвоиры не сразу взялись их прогонять.
Беззвучный полёт и шорох травы. Словно снежный дождь пошёл с градом, словно обрёл звук. Лида споткнулась и повалилась лицом вниз. Меж колких травяных волос лежали круглые камни. Они, белевшие на чёрной грязи, тонко пахли творогом. Поднесёшь ближе к носу, а там ещё — молоко и сыр. Рука сунула камень в рот, камень оказался солёным.
— Собирайте! Собирайте! — тихо скомандовала Лида женщинам, пока конвоиры разгоняли детей.
В бараке достали и показали всем.
— Это курт, — опознала Гульжамал. — Сушёный на солнце творог.
Кому достался, начали пробовать. Раскусывать, крошить, делиться. Шарики нахватали неровные, крупные, в обхват большого и указательного пальцев. Пах курт сухо и горько. Вкус имел прокисшего молока и старого творога. На руках оставлял белый порошистый след. Во рту распадался с хрустом, растягивался по языку с мучным вкусом. Насыщал.
Мальчонка с плоским носом опять снился Лиде всю ночь. «Так вот какой ты, Лёша, спаситель…» Наутро Лида решила покончить с обманом.
Две следующие недели она сторонилась женщин, мало говорила, выходила, терялась, возвращалась другим путём, с другими, чтобы никто не смог вспомнить, в какой точно момент она стала тоньше. Где-то в те дни она лишь раз мысленно обратилась к нему: «Спасибо», — и устыдилась тому, что сама поверила в выдуманное. Когда мысленно справилась, отделилась от Лёши, она честно долго плакала — от благодарности, одиночества, пустоты.
— Потеряла? — поняла вперёд всех Гульжамал. Она грубо обняла Лиду за плечо.
Лиде захотелось избавиться от лжи до конца, и она вдруг призналась:
— Не было никого.
— Если тебе так легче, — не поверила Гульжамал и ободрила: — Будет ещё.
Анфиса вовсе предложила думать, что ребёнок Лиды выживет, что его, как несколько лет назад одну девочку, вытащит из бочки с телами работница лагеря, заметив движение маленькой ручки. Вытащит, выходит и вырастит в тепле и здравии. Никогда не увидишь, но верь!
И больше никто ничего не сказал, не спросил из жалости.
Ночью после того снилось, что молодой конвоир принёс в барак круглое зеркало, повесил у входа. Увидев его, женщины побежали толпой: некоторые не видели себя несколько лет. И Лида побежала. Стоя в толпе, во сне, долго не могла найти в отражении, где она. Бегала глазами, бегала, пока не увидела напротив: глаза своей матери, её же волосы под косынкой, чужие нос и губы на своём лице.
Проснувшись, подумала о себе: кто она такая? Для чего её спасали маленькие мальчики от смерти? И сколько можно её спасать? Прятки за чужими спинами, как беременность, не могли длиться вечно.
Узниц построили у барака, а когда повели, Лида догнала Гульжамал:
— Научи меня делать дрожжи.
Тёплое мыло
Давно стемнело. Вера заперла учебный класс, потуже затянула шарф. Шутка ли — экран телефона сообщил, что на улице минус 35, и предупредил, что из-за ветра будет ощущаться ещё холоднее.
В коридоре шумели школьники. Разгорячённые после новогодних утренников, они особенно звонко смеялись, особенно громко дразнились. Родители превращали лисичек и зайцев в детей, стягивая костюмы.
Вера пробежала к выходу. На кивки и улыбки не было больше сил.
— С праздником, Вера Сергеевна! — послышались голоса. — С праздником! С праздником! Вера Сергеевна! Вера Сергеевна!
От работы до остановки целых десять минут, а потом, как назло, всё не те трамваи. Стемнело до черноты. Снег скрипел. Огни города тускнели за облаками пара — курчавые облака тянулись за машинами и автобусами, ползли за пешеходами, цепляясь краем за их головы, наслаивались и клубились.
Кроме Веры, на остановке было ещё шестеро. Все стояли неподвижно, прижав плотно ногу к ноге, как солдатики. Вера знала почему: от холода колени начинало пощипывать, а затем жечь — лишнее движение отдавалось болью. Чуть в стороне, командиром стойкого оловянного отделения, стоял высокий армянин.
Внезапно с его стороны появилось мельтешение. Крупная фигура стала раскачиваться: мужчина, желая согреться, начал бегать на месте. Вера сделала шаг назад и бросила на мужчину взгляд: дутая тёмная куртка, штаны тёплые, словно ватные, сапоги наподобие унт, с мехом, огромные кожаные рукавицы, — и почему мёрзнет? Мужчина то потирал руки, то зажимал ворот куртки, пряча лицо. Из-за края ворота изредка слышался низкий хрипловатый голос.
— Налеваберагидёт? — спрашивал он. — Налеваберагидёт?
Но люди не отвечали. К остановке подкатывали железные короба трамваев, внутри маняще светили жёлтые лампы. Люди разъезжались, Вера стояла, рядом стоял армянин.
Остаться вдвоём с ним Вера боялась больше всего. И вот осталась.
Она отступила за спину чёрной фигуры, вперила в неё усталый, настороженный взгляд. Замерла. Осмотреться вокруг, осмотреть спину перед собой, взглянуть на заснеженные носки сапог, на чёрную пустоту, из которой приходят рельсы, и начать круг снова.
Из темноты вдалеке выбрался трамвай, зацепился лучами фар за остановку, подтянулся к ней. Мужчина разжал ворот и наклонился к Вере:
— На лева берег идёт?
— Нет, этот не идёт на левый берег, — наконец поняла она. — Вам нужен седьмой. Семь! — сказала она громче и нарисовала рукавицей в воздухе семёрку.
Колени жгло ужасно. Брови под жидкой чёлкой ломило. Вера не могла понять, почему так происходит, — на бровях же волосы, почему брови замерзают? Она начала переступать с ноги на ногу и немного раскачиваться.
— Тоже надо семь? — чуть ближе подступил мужчина.
Вера заметила, что он подходит ещё до того, как задал вопрос, и пожалела о своей общительности. Нахохлилась, прижала к груди сумку.
— Нет, мне другой, — замотала она головой. Сказала и рот зажала варежкой, шумно выдохнула тёплый воздух.
Фигура в капюшоне подошла ближе, огромная, почти на три головы выше Веры. Внутри капюшона стали видны пушистые чёрные брови, чёрные глаза и усы, красная от ветра кожа.
Вера обхватила сумку двумя руками, крепко, спешно оглянулась за спину: вокруг не было ни души.
К Вере потянулись две огромные чёрные варежки.
— Дай руку, — послышалось из капюшона.
«За телефон даже кредит не успела выплатить…» — пролетело в голове у Веры. Пока думала о телефоне — её правую ладонь накрыли чёрные стёганые варежки, накрыли и стали растирать.