Ольга Харитонова – Чужая сторона: рассказы (страница 27)
— Откуда у нас слоны? — спросила Уля высоко.
— А откуда мы все на Земле, деточка?
Представлялось, что Уля на качелях, но на качелях с кастрюлей на голове: кто-то надел ей и стучит по кастрюле палкой, а Уля всё качается. Бам-бам!
Что помнилось про футбол? Это игра. Не компьютерная, но тоже надолго занимала папино внимание. На экране телевизора всё мелькало, зелёное сменялось чёрным и красным, синим и жёлтым. Никогда не медленно и никогда не тихо: играла музыка, смешивалась с гулом толпы, похожим на отдалённый вой собак, со свистом, протяжными гудками.
Здесь перед ударами тоже был свист. Уля прислушивалась, выискивая среди звуков гул толпы и музыку, но вместо них снова обрушивался грохот. Верно, кто же будет смотреть матч слонов? Это опасно, все попрятались глубоко-глубоко, как мама и Уля.
Ещё помнилось: громче всех на футбольном матче кричал мужской голос комментатора. Сейчас, в этом спортивном зале, комментатором стал дед Степан.
— Слоны играют и падают, — пояснял он, усиливая голос. — А когда слон падает, это громко. И мяч у них вот такой!
Ясно представилось, что в паузах между грохотом члены слоновьей команды поднимают упавшего игрока, толкают головами и хоботами, выставляя на лапы, а потом… Снова — бах!
Уля поглядела по сторонам: где Аничка? Не видно.
Дед Степан аккуратно перебрался ближе к Уле, сидящей в коконе маминых рук:
— Знаешь, как оно в футболе… По мячу бьют с земли и с лёта. Мяч может лежать на земле, а может катиться, лететь. Можно бить с разворота, в прыжке, в падении…
Бах! Бах!
Слышно, точно, слышно: вот удар по мячу, прыжок, приземление игрока.
Дед Степан наклонился ещё ниже, заговорил громче, Уля почувствовала кислый запах из его невидимого рта и горький сигаретный — от свитера.
— Бывает удар с подъёма… Техника «щёчкой», когда внутренней стороной стопы…
Уля представила крутящийся в воздухе чёрно-белый мяч и круглую слоновью стопу, этот серый столб с белыми арками ногтей, как рисовали в детских книгах; стопа прикладывается к мячу и так, и эдак.
Бах!
— «Удар шведкой» — это внешней стороной стопы. При таком ударе, — говорил пахнущий кислым рот, — путь полёта мяча бывает совершенно непредсказуем…
Где у круглой стопы какая сторона? Бах! Точно, шведкой бьют, мяч летит куда попало!
— Можно бить ещё с подкруткой, приёмом настоящих мастеров. Можно «навесным». «Пыром», с носка, как в дворовом футболе. Удар пяткой — это когда динамика, когда по-другому ударить нельзя.
В голове кино: слоновий мяч летит не в ворота, а по белому крестику на оранжевой вывеске аптеки; сшибает рекламный щит; укладывает деревья, как полынные прошлогодние ветки; гнёт горбатый светофор; рассыпает, словно кегли, фонари; разбивает за раз три оконных стекла; пускает трещины по давно треснувшему асфальту; ломает крыши и стены домов. И дома́ стоят, как разобранный конструктор, в который не доиграли.
Что-то там, на-на-на,
Забыла снова…
Здесь будет правильнее
— Но ты не бойся, детка, мяч нас здесь не достанет. Это крепкое мячеубежище.
Мощное, добротное, построенное на века, здесь километры и километры!
Мама прижала голову Ули к себе, зажала ей уши. Бах! Бах! Теперь скорее не слышалось, а чувствовалось телом: качает, гремит.
Как только тишина продержалась дольше тридцати минут, Уля обессиленно уснула. И снилось ей, как слон, огромный, серый, машет ушами и махает хвостом, поднимает, обнимая хоботом, футбольный мяч, подкидывает переднюю ногу и бьёт. А мяч лопается в воздухе, как мыльный пузырь, никуда не летит.
Утром Уля спросила у деда Степана:
— А долго играют в футбол?
— В обычный — недолго. Меньше двух часов. Матч девяносто минут. Но слоны большие, и время игры у них дольше. Как наиграются…
Папа Ули обычно досматривал матч за вечер. Но слоны были большие, всё у них было иначе; наверное, им нужно было иногда отдыхать, чтобы продолжить.
— Слон бухой! — подняла рисунок сидящая за столом Аничка. На рисунке почему-то зелёный слон крутил обруч. Её мама кивнула, да, доня, слон большой, большой.
Зелёного слона прицепили изолентой к стене. Рядом с ним повесили треугольник с кружочками «баляски», «васиньки» и следующие, следующие рисунки. Через пару недель большой кусок стены скрылся за белой бумагой и цветными линиями, как у Ули дома, как у Анички в садике.
Старались продолжить жить жизнь, а не просто пережидать, когда можно будет вернуться к жизни.
Первым праздником после прихода Ули и мамы в мячеубежище стал день рождения Евгения, крепкого, лысоватого дядьки с усами, как у моржа. Ему исполнялось сорок шесть лет. Все местные жители воодушевились. Собрали общий стол: наварили на всех тушёнку с гречневой кашей, притащили сладости из буфета дальнего корпуса.
— Автоматный сок, — попросила Аничка, подойдя к столу. Все переглянулись.
— Томатного сока нет, доча. — Улыбчивая женщина подняла Аничку к себе на колени и дала кружку с водой.
Потом ей и Уле дали бумагу и карандаши, попросили нарисовать Евгению поздравительный плакат. Девочки изобразили букет цветов. Ещё имениннику вручили в подарок одеколон — кто-то, собирая вещи, взял этот флакон с собой в бомбоубежище. Но Евгений отдал флакон девочкам: играться с бутылочкой цветной пахучей воды. Её запах напоминал Уле о папином шампуне.
Девочки играли и бегали вокруг, но разговоры слышали.
Евгений рассказал, как думал, что увозит семью из дома «максимум на неделю», был уверен, что «всё это» не затянется надолго. Семью он поселил внизу, а сам вместе с коллегами пошел консервировать цех, где проработал четыре года: обесточивать оборудование, по приказу свыше выключать свет в помещениях, чтобы они не просматривались с улицы.
Многие поступили так же: спрятали в этом подземном многоэтажном городе еду и воду, очистили от мусора тоннели. А недавно — оббежали дома коллег, помогли семьям добраться до укрытий.
И только над гречкой в третий раз начали кричать хором: «С днём рождения!», наверху снова загрохотало. С кухни вернулась пожилая женщина в синем халате, она пекла на десерт пышки. После удара сковородка в её руках наполнилась штукатуркой. Пышек так и не поели.
Сидели молча, посматривали вверх.
Уля снова думала — как так слоны играют в футбол? Есть ли на слоновьих командах форма? Может, у них просто покрашены разными цветами бока? В детских книгах животные часто носят одежду, так может и там, на поверхности, часть слонов бегает в жёлтых шортах и футболках, а вторая — в красных? Кто же сшил им всё такое большое? Кто сшил для слоновьего футбола огромный мяч?
— Это «щёчкой», — подмигнул в полумраке дед Степан.
Зачем, думалось, слоны играют в эту разрушающую игру? За кого, для кого? Где родители этих животных?
И тут же полностью погас свет.
Свет в подземном спортивном зале с тех пор погасал часто. Первые недели Уля пугалась обрушения тьмы, но потом привыкла. Ко всему окружающему привыкла.
Темнота не пугала её больше ни днём, ни ночью. Проснувшись, она не будила маму, лежала без страха, чувствуя лишь сухость во рту и тонкую головную боль. У неё никогда раньше не болела голова; казалось, такое бывает только у взрослых.
Если наверху останавливалась игра, Уля прислушивалась к голосам.
Часто узнавала голос улыбчивой женщины. Та рассказывала своей соседке, которая походила внешне на жирафиху, про дочку, Аничку:
— …она могла выйти на середину сюда, расставить руки, ноги и орать. Орала диким криком, настолько переполняли эмоции, настолько её внутреннее состояние было подавлено. Она не плакала, она просто выходила и кричала.
А потом другой женский голос, глубже и тише, рассказывал про свою дочь, про то, что увезли её далеко-далеко и ещё до всего-всего, оттого сама женщина хочет выйти на центр комнаты и орать.
Время шло — недели, вереницы недель, и вот уже месяц потащил за собой длинный хвост. Всё, что казалось диким первое время, стало привычным, весь жалкий, копирующий привычный, быт.
Спали лёжа на лавочке, но если сдвинуть четыре — получишь двуспальную кровать, только что без матраса. Некоторые ставили два ящика, а между ними клали носилки, спать было холодно и сыро, но стелили фуфайки и становилось теплее.
Среди тьмы ходили с фонариками, а потом придумали присоединить к аккумулятору светодиодную ленту и ночи стали переживать в полумраке. Освещения было достаточно только для того, чтобы друг на друга не натыкаться.
Воду натаскали с ближайших зданий: бутылки минералки для рабочих были запасены. Питались почти всё время сухими пайками. Две каши: перловка и гречка, тушёнка в банках, надоевшие крекеры. Они быстро сырели, переставали хрустеть.
Каждый день варили суп из двух сухпайков. На ведро супа — одна картофелина и четыре макаронины. Если попалась макаронина или жёлтый картофельный кубик в тарелке — у тебя праздник.
Сначала жили общиной: готовили на всех. Все знали, как сложно готовить из ничего, и всё равно каждый раз кто-то возмущался. Не вкусно, не так. Когда варили кашу, бабушки говорили, что каша не такая, что они не могут жевать. Продукты кончались, и еда всё меньше напоминала еду.
— Мы же не родились бомжами, это потом стали на них очень похожими, — шептались за спиной у поварихи.