Ольга Харитонова – Чужая сторона: рассказы (страница 28)
Когда всё-таки кончились запасённые еда и вода, жители поделились на группы, чтобы добывать продукты.
По утрам, около пяти, шести часов, над бункером было тихо. Тогда кто-то из группы бежал в квартиры за едой, кто-то — в сараи и гаражи, набивал там сумку консервами, овощами.
В группе Ули наверх бегал Евгений. В первый раз вернулся радостный.
— Развалили сарай, но остался подвал с заготовками! — Он начал выставлять из сумки мятые банки. — Послетали крышки, что-то сварилось: компот и так был сваренный, так он закипел. Сгущёнка подгорела, стала коричневая, но её ещё можно кушать.
Горячее ели раз в день, утром и вечером пили кипяточек. За чаем, кофе, сахаром делали вылазки на этажи.
— Разнесло дежурку. Заходишь, смотришь: ящики открыты, ну отлично… — рассказывал Евгений по возвращении из таких редких походов. Однажды вернулся серый совсем, сказал тому, кто спросил про лицо:
— Я забрался на крышу, где видать район… Смотрел, как мой дом горит.
Мама, увидев в Улиных глазах испуг, только заплакала. Уля тут же к деду Степану:
— Почему? Почему горит?
— Мяч попадает по проводам, они рвутся, — ответил тот. — Искорки бегут.
Уля не понимала: почему слоны не набирают хоботами из моря воду, не заливают пожары? А вдруг их с мамой дом тоже сгорит? А там, дома, любимый плед с мультяшными телятами, там книга про капитана, светильник-солнышко… Уля заплакала. Аничка, увидев её слезы, тоже. Их никто не стал успокаивать, не стал им врать.
Долгие часы они плакали от неведения и страха, а потом долгие часы измождённые плачем спали.
Затем жизнь снова продолжилась.
Пространство зала обживалось, стало походить на большую-большую общую квартиру. Так же, как раньше в домашней ванне, под потолком висели верёвки с одеждой, разные корзиночки с «мыломойкой».
Всем нравилось играть в рынок. Купить что-то было негде, приходилось меняться.
— Меняем тёплый платок на капли в нос, — предлагали тем, у кого видели бутылёк тёмного стекла с пипеткой. Одежду — на еду, сироп от температуры — на ножницы. Иногда что-то давали просто так по доброте душевной, а плата приходила много после, по доброй памяти.
Через пару недель в зал-квартиру попал новый житель, Анатолий. Настоящий белый медведь — высокий, широкий, лысая голова, уши торчат, губы с носом вытянуты вперёд словно в медвежью морду.
Анатолий давно отправил семью в убежище, а сам оставался, не хотел бросать квартиру. Но когда стало прилетать совсем рядом, засобирался, а когда обрушило крышу дома — пришёл.
— Какого цвета у слонов форма? — спросила его Уля. Но Анатолий сказал, что не видел слонов.
За Анатолием вниз попала Нина — с узкими тёмными глазами, вылитая газель. Она оказалась парикмахером. У всех в убежище по очереди появились стрижки. Её инструменты остались дома, когда она прибежала прятаться, но позже мужчины сбегали и взяли из её квартиры ножницы и машинку.
Аничке дали поиграть в парикмахера, почикать ножничками деду Степану пышную «ебаду» и длинные «ёлосы». Она увлеклась, даже проголодалась. А так — ела плохо. Мама часто уговаривала её, тихо, ласково. Соседка-жирафиха помогала: в награду за съеденный завтрак разрешала кормить Аничке своего кота Басю. Ложку супа Аничке — крошку корма Басе.
Женщину, живущую дальше скамейки жирафихи, у стены, тоже часто уговаривали поесть. Она повредилась умом, часто под ней промокали носилки и начинало пахнуть горьким. Когда-то, говорили, она работала библиотекаршей, потом вышла на пенсию, кормила бездомных собак во дворе и дарила детям конфеты.
Стоя на ногах, эта женщина качалась от боли, напоминая пингвина. Она нуждалась в лекарствах, которых не было. В бункер её взял мужчина, живший неподалёку. Он-то её и кормил, грел, поддерживал, когда она ходила, чтобы её не парализовало, приносил кипяток, водил в туалет.
«Какапипиоз» — называла Аничка и свой розовый горшок, и то место, куда мама уносила его, чтобы опорожнить, эту огромную дыру для всех в соседнем от зала помещении.
Когда яма-дыра заполнялась доверху, мужики брали лопаты и выгребали её содержимое. Раскладывали по мешкам и бежали наверх, оттаскивать подальше от входа. Прямо посреди слоновьей игры.
Домашний туалет Ули украшала голубая плитка с белыми разводами, унитаз всего год назад поменяли на новый, беленький-беленький, без него теперь было непривычно и неудобно, зловонная яма пугала, как самое явное доказательство ненормальности такой жизни. Но Уля вновь воспринимала всё как игру.
Однажды она с подружками построила домик в зарослях шиповника вдоль забора детского сада. Там всё было ненастоящее, но это место они называли домом несколько часов игры и спокойно принимали кухню между тонких чёрных колючих стеблей, туалет рядом с сизой полынью, спальню на разорванной коробке.
В момент этих воспоминаний мимо Ули кто-то прошёл, и за ним потянулся поток тёплого воздуха. Уля почувствовала его, а потом поняла, что скучает даже по ветру, даже самому холодному, скучает по дождю, по снегу… В домике из кустарника был ветер.
Иногда в мячеубежище играли в енотов. Уля слышала, как улыбчивая женщина однажды спросила Аничку: «Помнишь, ходили в зоопарк? Там енотики были». Аничка забыла.
Воду экономили — не поплескаешься. Не получалось нормально помыться: воды не хватало даже для питья. Мыли голову, в той же воде стирались. Потом сливали грязную жижу в бутылки и мыли ею руки.
— Я сначала брезговала чёрной водой, — делилась с мамой Ули мама Анички, —но как-то вышла из темноты на солнечный свет, увидела свои руки чёрные, страшные, поняла, что уже ничего не страшно им.
Чистая вода, помнилось, всегда лилась со звуком «буль-буль», звенела, звонко журчала, а эта чёрная всегда рождала только противное кваканье — блак.
В сарае Анатолия стоял запас воды на случай, если отключат: руки мыть, цветы поливать; мужики эту воду перетащили в убежище, и все пили её. А когда она закончилась, стали собирать дождевую воду. Дождь — это было счастье.
— Где солнце, где дождь? Уже можно выходить? — спрашивали девочки у взрослых, но взрослые отвечали:
— Опасно, детки. Но тут или от мяча, или от обезвоживания.
Мужики устроили курилку за кухней. Притащили с офисов кресла, сидели в них, смеялись и болтали, пока тормозилась игра. Часто перед ними на полу лежала рация, вроде телефона с антенкой, они слушали, закончилась ли игра, можно ли всем идти домой. А рация только шипела на них. Наслушавшись шипения и шума, они снова нервно курили, говорили непонятно. Вроде:
— Придётся начать с чистого листа.
— А я не хочу, у меня предыдущие листы такие были чистые, светлые! Я хочу вернуться на свои страницы!
Через много-много дней, про которые взрослые говорили «уже два месяца», Уля особенно остро почувствовала, что любые игры перестали радовать. Неужели она взрослела? Мама рассказывала ей, как в своей юности однажды просто убрала все игрушки в шкаф, казалось — на время, но больше никогда их не доставала. Уля представила, что просто убрала все свои игрушки в шкаф, все свои книги, детскую одежду и обувь, детское чувство безопасности, воспоминания о доме, радостные фото с родителями в один безразмерный шкаф и больше никогда теперь их не достанет. Да, казалось — на время, но теперь-то всё ясно.
Взрослых игр Уля тоже зареклась касаться. «Не буду играть в футбол и смотреть футбол, ненавижу футбол, особенно футбол! — думалось ей. — И мимо слонов в зоопарке буду проходить, в раскрасках перестану раскашивать, мультики стану про них выключать!»
В тот момент почувствовалось — сидеть дальше в мячеубежище нет сил! И в то же время всё казалось таким привычным, устроенным теперь вот так навсегда. И всё-таки невыносимым! И ладно, пусть навсегда.
Наутро после этого в зал вдруг зашли люди в зелёной одежде, их все обступили.
Указывали собирать вещи; говорили, куда выходить; торопили, предупреждали; кратко и чётко оповещая, вели наверх. А на поверхности всё то же в обратном порядке: гарь, пыль и взвесь, рвашка и крошка, ничего не собрать уже.
После пряток всем стоило выскочить со словами «Туки-туки за себя!» или «Дын-дыра за себя!», «Чука-чука» или «Пара-выра!». Но прытко выскочить даже у Ули не было сил, даже у маленькой Анички, не то что у женщины-пингвина.
Из мячеубежища повели к автобусу без стёкол в рамах. Он повёз медленно, хрустя колёсами по мусору. А в ушах всех стоял свистозвон, словно слышался полёт мяча, невидимый мяч летел и никак не мог — наконец-то — нигде упасть.
Аничка вдруг чётко сказала:
— Не хочу быть взрослой.
И улыбчивая женщина без улыбки тут же вытащила из кармана что-то съестное, дала ей прямо в рот, отвлекая.
Мама Ульяны смотрела на дочку так, словно хотела наконец ей всё объяснить, но ясно стало — та всё поняла сама или поймёт вот-вот, потому что неизбежно выросла.
Она ведь не спросила, кто выиграл матч.