Ольга Гутарёва – Пятая башня (страница 9)
Овод подхватил козлёнка под брюхо, прижал к себе.
— Ну и куда вы делись? — проворчал. — Мне же дед за вас шкуру спустит…
Он присвистнул, созывая стадо, и прислушался. Над головой завыл ветер, ветки гудели, будто корчась в невидимых муках. Овод продрался сквозь мокрые кусты ещё немного вперёд, но никто не вышел ему навстречу. Лишь из самой чащи тянулось невнятное звучание.
Стало боязно, по спине прошла холодная дрожь. Овод вспомнил деда, его тяжёлую руку, розги, и крепче прижал к себе тёплое дрожащее тельце козлёнка.
Всё нутро его кричало, рвалось вон. Но когда он выглянул на поляну, прижавшись плечом к шершавому дереву, его ноги будто примёрзли к сырой земле. Овод стоял, не в силах ни шагнуть назад, ни отвести глаз от того, что творилось посреди тёмной, заросшей поляны.
По пояс в мокрой траве стояла женщина. Дождевая вода стекала по ней ручьями, рубаха липла к грудям. Тёмная грива волос была откинута за спину и металась вихрем при каждом движении.
В руках женщина держала короткие серпы.
Напротив, сгорбившись, стояли двое мужчин в рваных одеждах. Овод не знал их, но что-то сразу показалось ему неладным. В том, как они двигались, как сутулили плечи, было нечто неправильное.
Когда один из них рванулся к женщине, Овод подумал, что сейчас тот повалит её на траву. Может, стоило бежать и звать на помощь? Но он не успел опомниться.
Женщина шагнула навстречу. Серпы вспыхнули короткими, тусклыми дугами. Взмахи её были быстры и точны, словно это движение она повторяла сотни раз. Один серп ударил мужчину по лицу, врезавшись в глазницы. В тот же миг женщина крутанулась, уходя в сторону, присела, и второй серп рассёк сухожилия под коленом.
Мужчина страшно взвыл и рухнул на землю.
Второму она будто нарочно дала время. Тот метнулся, пробуя достать её, как зверь, не понимающий, почему добыча не давалась в лапы. Женщина уходила от ударов легко, с ленцой, будто сражение наскучило ей ещё до начала. Когда мужчина рванулся в очередной раз, она одним коротким движением отсекла ему кисть…
Овод бросился бежать. Ему казалось, что весь лес слышит, как у него колотится сердце.
Неожиданно что-то с размаху сбило Овода с ног. Он ткнулся щекой в моховую кочку. Рядом тонко, жалобно заблеял козлёнок.
— А-а… — протянул над ним властный женский голос, с досадой, будто добыча оказалась мельче ожидаемого. — Так ты тот мальчишка с хутора.
Овод поднял голову и обомлел.
Та страшная женщина стояла прямо над ним, и теперь он мог видеть её вблизи. Глаза её были подведены углём и оттого казались мутными ледышками. На женщине была мужская одежда: штаны, заправленные в сапоги, и рубаха, надетая навыпуск. Всё промокло насквозь, ткань облепляла стройное, поджарое тело.
Любой зрелый мужчина понял бы цену увиденному. Женское тело читалось открыто, и сама женщина, казалось, ничуть не смущалась этому. Напротив, будто нарочно не скрывала своей доступности. Вот только…
Она страшила его пуще самой смерти.
— Пощади! — завопил Овод, голос его дал петуха.
— Ай-яй, — женщина зловеще улыбнулась. — Нехорошо подглядывать за взрослыми, козлёночек.
— Я не… я не хотел! Прошу, пощади! Я не… умоляю, я никому не скажу! Боже, пожалуйста… Кто-нибудь! Сюда!
Женщина с раздражением поморщилась.
— Вот поэтому я ненавижу детей.
— Не убивай, не надо!..
— Заткнись, от твоего визга голова раскалывается, — женщина коснулась его лба пальцем и быстро начертила неясный знак.
Овод умолк. Тело враз отяжелело, плечи налились свинцом. Страх притупился, и женщина вдруг сделалась ему куда ближе, почти родной. Захотелось слушать её, узнавать о ней всё. Мысль, что незнакомка могла уйти и оставить его одного, показалась Оводу невыносимой.
— Если кому сболтнёшь лишнего, — женщина погладила Овода по волосам, — я приду и перережу всю твою семью. Ясно тебе?
Овод с готовностью кивнул. Угроза его не тревожила. Всё, о чём он мог думать, так это то, как бы оставаться смирным и послушным, чтобы эта женщина хвалила его и оставалась рядом.
Не иначе то была сила морока! Она напустила на него подлую вражбу!
— Вы, людишки, такие забавные, — протянула женщина и упёрла руки в бока. — Ну и ну, какая у тебя славная мордашка. Интересно, каким ты станешь, когда подрастёшь? Вы ведь растёте, как сорная трава. Моргнуть не успеваю, как вы уже…
Женщина сказала это и вдруг помрачнела, будто собственные слова задели её по больному. Она встряхнула головой, и в следующую же секунду растянула губы в уродливом оскале, становясь похоже на волчицу.
— Ладно, впрочем, чего мы зря время теряем? Беги-ка к своему стаду, козлёночек. И не смей больше мешаться под ногами. Сейчас я отпущу тебя. Пообещай, что не станешь делать глупостей.
— Обещаю…
Женщина вновь коснулась его лба. Прежде чем невидимая цепь подчинения разорвалась, и разум Овода успел освободиться, он торопливо выдохнул:
— Как… как твоё имя, госпожа?
Она помедлила, задумчиво глядя на него сверху вниз, как на досадное недоразумение, нечто мимолётное и ничего не значащее. Словно он был равен однодневке, что на миг подлетела и села на палец, прежде чем исчезнуть без следа.
— Имя мне Хворь. Запомни это и будь паинькой. Не люблю, когда приходится подтверждать его делом.
Эпизод 3. Обитель страждущих
Вспышка воспоминаний. Высокая тень, вычерченная огнём: чёрная, рогатая, с козьей мордой вместо лица. Тень нависает надо мной, сжимая рукоять топора.
Распахиваю глаза.
Над головой низкий потолок: толстые балки, пятнистые от копоти.
Не узнаю комнаты, поэтому не шевелюсь. Вдруг это всё ещё сон, и мне следует подождать, пока я проснусь до конца? Да, мне ведь снился зловещий сон. Только почему тогда тело болит так, будто всё случилось взаправду?
Снизу доносятся шум и чужие голоса. Один из них, женский, вдруг отдаляется. Это больше походит на сонный паралич, когда мозг дорисовывает реальность, и ты не можешь пошевелиться.
Я пробую двинуть рукой, и мне удаётся это сделать. Со стоном приподнимаюсь на локте, инстинктивно хватаясь за лицо. Пальцы натыкаются на ссадину и опухшее место. Шиплю от боли.
Голова изнутри раскалывается, будто кто-то долбит в висок маленьким молоточком в такт сердцу.
Двое кудлатых ребятишек шаркают по полу. Тот, что постарше, взбирается ко мне по приставной лесенке. Таращится на меня, как на зверюгу в клетке. А затем вдруг берёт и тычет мне в бок прутиком.
— Эй! — раздражаюсь. — Отстань!
Мальчишка охает, роняет прутик. Скатывается по лесенке вниз, оступается, падает на пол. Его братишка взвизгивает. Как два перепуганных гуся, они бегут звать на помощь.
— Боже… — проверяю связь на телефоне.
Пытаюсь воззвать к памяти. Вот я зашла в подъезд, вот попыталась вызвать лифт… а затем погас свет. Снег на ступенях. И холод. Жуткий холод.
Страх подкатывает к горлу. Сердце колотится так бешено, что я невольно хватаюсь за грудь.
Может, со мной что-то случилось, и мне отшибло память? Я ведь читала истории, когда люди пропадали, а потом очухивались где-нибудь за сотни километров от дома. Неужели, и я?.. Неужели со мной произошло что-то настолько страшное, что мозг просто вырвал эти воспоминания, как страницу, чтобы не видеть написанного?
Шурша шерстяными чулками по полу, ко мне спешит девушка-подросток. Жестами приглашает сесть за стол. Девушка кутается в кафтанчик без рукавов; русые волосы её заплетены в косу, обвитую лентой. На щеке у девушки чёрная полоска сажи. Видимо, испачкалась, пока возилась у печи.
Проверяю карманы куртки, ища хоть какие-нибудь доказательства случившегося. Но все вещи до сих пор при мне: телефон, ключи от дома, перцовый баллончик, сигареты, зажигалка и даже немного мелочи. Меня не ограбили, вот тебе и раз!
Девушка подходит к печи, отодвигает заслонку и достаёт небольшой глиняный горшочек.
— «Твоя», — она постукивает ложкой по краю горшка.
Может, я забрела к староверам, и эта какая-нибудь община? Скит? Но почему они говорят на чужом языке? Не могла же я в беспамятстве сесть на самолёт и улететь в соседнюю страну? А вдруг меня и вовсе похитили и собираются разобрать на органы?
Пристально оглядываю избу, цепляясь за детали. Ни одной иконы. Стало быть, не просто староверы, а сектанты?
Девушка ставит горшочек на стол, разворачивает сукно.
Времени разбираться нет. Нужно найти вышку и поймать сеть. Это единственный выход, который мне видится.
Растерянно присаживаюсь за стол. Нет, мне ещё рано умирать. У меня ещё ипотека не закрыта.
В избу вбегает встревоженная женщина. Я уже видела её ночью, когда она подавала мужчинам на стол. Даже не понимая её языка, нетрудно догадаться: моему появлению в доме она категорически не рада.
— Здрастье, — стараюсь вести себя спокойно и не делать резких движений.
Женщина бледнеет, и я пугаюсь, что у неё проблемы с сердцем. Глупо, но может, этим сектантам придётся вызывать скорую помощь, и тогда я смогу сбежать?