Ольга Гутарёва – Пятая башня (страница 8)

— Грех это, против веры такое говорить! — не сдюжила Любица, сорвавшись на крик: — Неужто не ясно, что это суд Господень? Души ведь искры Единого Господа, не просто так живём! Стало быть, они свою искру загасили, зло в себя пустили! Вот и ходят теперь не упокоенные! Вам бы, дурням, не языками чесать, а молиться как следует, чтоб нас божья кара стороной обошла!..

— Цыц! — рявкнул на жену Будимир. — Не встревай, женщина.

Жена было раскрыла губы, но под его горячечным взглядом притихла, смяла пальцы на переднике.

— Как я уже сказал, — спокойно отозвался вражбит, — нам в этом мире ещё многое неведомо. Может статься, вера в Единого и вправду как-то держит эту хворь в узде. По моему опыту скажу одно: тех, кого хоронят с прощанием и молитвой, редко видят встающими из могил. Непогребённые — другое дело. Они будто бегут от смерти. Или... от памяти о том, что случилось с ними в самый последний миг.

Будимир пытался перевести дух. Грудь его ходила ходуном, на языке горчило.

— Стало быть… — он повернулся к вражбиту, — ты уверен, что эта девушка — человек. Тогда откуда она взялась? Не с неба же свалилась! И что за речь у неё, скажи на милость? На каком бесовском наречии она лопочет?

Вражбит помолчал, не отводя взгляда.

— Не знаю. Но если дадите время… я попробую выяснить.

— Что, если она опасна? — встрял Судимир.

— Опасна? — недоверчиво повторил вражбит, словно не понимая значения этого слова. — Взгляните. Сейчас она не опасней зайца, попавшего в ловчую петлю. Я же сказал. Прежде чем вывести её к людям, я провёл должный осмотр.

Будимир заставил себя глянуть на побитую девку. Жалкое было зрелище. Он сжал губы, дёрнул бороду, будто пытался выдрать из себя слабину. Затем окинул взглядом детей, — старшую дочь и младших на печке, сына, жену, — и тяжело вздохнул. Опустил глаза.

— Я давал клятву беречь деревню. Потому и… не вправе испытывать судьбу. Пускай она и вправду лишь заблудшая девка, да люди нынче, как сухой хворост. Тронь, и полыхнёт. Случись хоть малая напасть, — у кого корова молоко убавит, или дитя прихворнёт, — всё на неё свалят. Накинутся и слушать не станут. А если я возьму её под свой кров, под удар попадёт и моя семья.

— Но, отец! — вспыхнула было дочь, но Будимир зыркнул на неё, и она тут же умолкла.

— Могу выторговать ей два дня, — продолжил Будимир. — Народ поприжать, чтобы не совались. Дам девке срок оклематься. А там в город бы ей, или в монастырь. Пусть там, где люди грамотные, с ней и разбираются.

Вражбит с пониманием кивнул, будто и ждал именного такого исхода. Видать, был научен с разными людьми дела иметь, хоть и был молод на вид.

— Я вас услышал, — Овод встал, лавка под ним скрипнула. — Дайте нам немного времени передохнуть, и мы уйдём.

— За поимку той… — Будимир замялся. — Я тебе должен денег. Получишь сполна, да ещё сверху прибавлю. Мне жаль, вражбит, да большего я не осилю.

Будимир глянул в сторону, на обережь, вывешенную в углу: медную бляшку с выбитым знаком.

Вера Истока, некогда навязанная его деду, Будимиру сызмальства стала родной. Прежде их род держался на поклонении лесным духам и на поминании пращуров. С Единым Истоком стало проще: людям не приходилось метаться меж разных сил, прикидывая, кому нынче кланяться и чем откупаться.

Где много хозяев, там вечная грызня и страх. Будимир это понимал, ведь и сам был представителем власти.

Однако в деревнях духов ветхих лет не забывали, перед важным дело и нынче одаривали по-тихому. Церковь двоеверие бранила, да где той церкви до деревенской нужды? Ей бы в городах да при княжьих дворах порядки чинить, а не где кругом лес и голодное зверьё рыщет. Здесь всякая была защита впрок.

И всё бы ладно, кабы не одно. Почему никто не усмотрел? Ни Исток, ни духи? Как допустили, чтоб мёртвые вставали и шастали по земле?

От этой мысли Будимиру делалось страшно и обидно, как сопливому дитяти. Неужто выходило, что человека никто не укроет, окромя него самого?..

— К востоку отсюда есть приют при божьем доме, — Будимир упёрся ладонями о колени. — Попробуй её туда пристроить. Авось примут, разберутся. А если сладится — возвращайся. Нынче времена лихие, туго тебе одному придётся. А уж если лошадь держать неподобно — и вовсе беда. Зимой дерут втридорога.

Вражбит и бровью не повёл.

— Благодарен, — голос его не дрогнул, — но возвращаться я не намерен.

Будимир растерянно помолчал. В словах вражбита ему почудилось презрение.

— Дело твоё, вражбит. Дело твоё.

***

Дыхание девушки сбилось, стало чаще.

Овод напрягся, как от внезапного шороха в тёмном лесу. Лёжа на краю полатей, он не сводил взгляда с лучины, зажатой в железном светце. Под светцем стоял горшок, куда осыпалась зола.

Девушка шевельнулась, то ли в полубреду, то ли просто хотела улечься поудобнее, но боялась потревожить его, лежащего рядом. Она оставалась лицом к стене, закутанная в полушубок по самую макушку. Овод же лежал на краю, стараясь занимать меньше места, чем ему требовалось.

Настил едва заметно качнулся, отозвался под рёбрами: девка поджала ноги, словно никак не могла согреться. Овод ловил её движения всем тело.

В избе хозяева давно спали. От лавок тянуло ровным сопением и редкими, тяжёлыми вздохами.

Один лишь Овод, хоть и уставший до головокружения, не мог провалиться в сон. Следить за девушкой не было нужды: она ослабла так, что стала беспомощней самого малого ребёнка в горнице.

Нечто иное, стервозное, как мышь под полом, глодало Овода изнутри, не давая отпустить мысли и хоть немного дать себе вздремнуть.

— Мне хватит места в сенях, — сказал Овод ранее.

— В сенях мы собак держим, не гостей, — староста отмахнулся от его слов, как от какой-то несусветной глупости. — Лезь наверх. Да и жене моей так спокойнее будет: чужачка будет под присмотром, если вдруг обратится в чудовище и ринется пить кровь из наших детей.

Жена старосты, услыхав мужа, торопливо опалила себя обережным знаком.

Овод почувствовал, как к лицу подкатывает жар. Но не только от печи или духоты, а от мысли, что его собирались уложить на почётное место в доме. Редко кто обходился с ним уважительно, а уж чтобы в избе на самые тёплые полати класть — такого с ним не бывало вовсе.

— Я… не думаю, что… — начал было Овод, но староста уже приставил к полатям лесенку.

— Залезай. Как-никак, почётный гость. Деревню уберёг. Мы перед тобой в долгу.

«Почётный гость, стало быть», — мрачно размышлял Овод, лёжа спиной к девушке. — «Вроде, этот старик говорил искренне. Не в том он положении, чтобы насмехаться над вражбитом».

Может, он всё же что-то упустил? Недоделал? И деревне и правда ещё грозила беда? Например, упырей было несколько, и эта девушка пострадала от них? Допустим, она ехала с обозом, на обоз напали и…

Нет, это всё пустые догадки. Никакой ясности! Надо бы сперва поспать, хоть немного смежить глаза, а поутру как следует расспросить девушку.

Овод вспомнил, как девушка сидела возле печи, глядя в пустоту, будто не слыша, что происходило вокруг. Вряд ли она понимала, что с ней собираются делать.

Овод нахмурился, думая, что старосте он высказался не до конца. Происходило что-то неладное. Но сеять смуту сейчас было не время. Овод подавил горестный вздох. Он успел отлежать себе бок и терпеть дальше не было мочи. Ещё немного, и он вовсе глаз не сомкнёт. Овод перевалился на другой бок, сложил руки на груди и уставился на затылок девушки. Одеяло тихо приподнималось и опадало на её плече.

И тогда до его обоняния добрался иной запах, выбивающийся из привычной смеси дыма, печного жара и человеческого пота. Едва уловимый, но из-за вынужденной близости весьма отчётливый.

От волос девушки пахло чем-то странным, словно размятыми в ладони цветами, пополам с какой-то морской пряностью.

Овод закрыл глаза, ощущая рядом с собой не просто человека, но будто кусочек иного, незнакомого мира. От этого становилось тревожно, но отчего-то тянуло приблизиться и вдохнуть запах глубже. Овод как бы невзначай подался к девушке плечом. Подстилка еле слышно шевельнулась.

Овод сделал вдох.

Запах ударил яснее. Значит, не показалось… Незнакомый дух с пряной горчинкой. На миг голову кольнуло, будто от крепкого вина натощак. Овод задержал дыхание, прислушался. Затем неспешно отстранился, вжал подбородок в мех на плаще и попытался загнать себя в сон, как зверя в тесную загородку.

***

— Что скажешь, козлёночек? — женщина расхохоталась.

Овод помнил первую встречу с наставницей столь ясно, будто это случилось вчера. Впрочем, сложно забыть вещи, которые будят страх такой силы, что тот будто въедается в кости.

Случилось это ранней весной, в ту пору, когда снег уже сошёл, а земля ещё не успела оттаять. В тот вечер козы не вернулись с пастбища. Видно, ушли далеко в лес за кормом и решили заночевать где попало, а не в хлеву.

Тогда Овод звался другим именем, и было ему всего двенадцать лет. Дед его, узнав, что козы не вернулись, выругался и отправил внука на поиски со словами:

— Сам прохлопал — сам и ищи. Чтоб к утру все были дома.

Начинал накрапывать мелкий дождик; в лесу подвывал ветер, шумел в голых ветвях.

Овод уже почти отчаялся, что не успеет отыскать коз до темноты, как вдруг услышал короткий, жалобный крик.

Ругаясь вполголоса, Овод полез на звук.

Одинокий белёсый козлёнок, завидев знакомого человека, радостно устремился навстречу из зарослей.