Ольга Гутарёва – Пятая башня (страница 7)

Овод коснулся своей груди. Потом чуть повёл рукой:

— Твоё имя? Как тебя звать?

Девушка молчала. Тогда Овод взялся одной рукой за край своей маски и потянул вверх. Маска сошла с лица. Овод опустил её и положил между ними на пол.

И тогда в лице девушки что-то переменилось. На миг Овод подумал, что она сейчас рухнет и замрёт. Задохнётся от звериного ужаса. Будто без маски он стал для неё ещё большим чудовищем.

— Илья?.. — девушка медленно оторвалась от стены. Протянула к Оводу руку, будто слепая.

Покачнувшись, девушка поднялась на ноги.

— Илья…

Овод не стал отталкивать её. Девушка, как молодая вдова, с надрывом рванулась к нему, кинулась на шею. Пальцы её метнулись вверх, но замерли в воздухе, так и не коснувшись его лица.

Губы девушки тронула слабая, печальная улыбка. Оводу уже приходилось видеть такое выражение: так улыбались те, к кому на порог возвращались умершие, которых ждали.

Эпизод 2. Хворь

Слюнявая пасть рванулась к нему. Цепь дёрнулась, плетёные кольца натянулись, бряцая. Челюсти клацнули о прутья решётки, и тварь мотнула головой. Металл дрогнул, по стенам пробежала дрожь.

Густая, нитями тянущаяся слюна потекла по прутьям, капая на пол тёмными кляксами.

— Славный… пёсик, — с презрением высказался Векша, на мгновение утрачивая способность подобострастно лыбиться.

Тварь встала на четыре лапы и отступила, не сводя с Векши косого взгляда. Мерзко думать о том, как эта пасть, кажущейся продолжением черепа, как мощный «клин» могла захлопнуться и больше не разжаться где-то на… человеческом теле.

Впрочем, чего ещё было ожидать от химер? Химеры. Именно так Хозяин называл этих существ, которых он вывел с помощью вражбы. Они были его любимчиками. Эти слюнявые, вонючие четвероногие твари, способные с лёгкостью переломать человеку кости. Ходячие капканы.

Векша без особой весёлости усмехнулся. Чтобы заслужить расположение Хозяина, мало быть верным — надлежало быть для мира уродцем, неугодным естеству. Таким Векша и являлся. К счастью или нет, но лишь наполовину.

— Чуют гнилую кровь, — равнодушно высказался Хозяин, без обиняков намекая на то, что Векша был полукровкой.

— Так зачем… ты хотел меня видеть, господин?

Хозяин стоял к нему спиной, и Векша не мог видеть его лица. Но сейчас бы он Хозяина и в толпе не отличил: тот был облачён в простую рубаху и штаны, перепачканные кровью. Если не знать, можно подумать, очередной работник с длинными поседевшими волосами, забранными в хвост.

Выдавали только руки. По локоть в свежей крови и покрытые татуировкой преобразовательных заклинаний.

Хозяин брал куски мяса из ведра и подходил к решёткам. Химеры царапали лапами пол, раздували ноздри. Если одна из них кидалась на Хозяина, тот остужал их заклинанием.

— Запоминай… — глухо проговорил Хозяин, будто самому себе.

Хозяин никогда не позволял слугам заниматься кормлением своих подопечных. Слуги всего лишь подносили вёдра и выгребали за тварями дерьмо.

Кормёжкой Хозяин занимался сам и только сам. Тем самым твари привыкали к Хозяину, запоминали, что сытость приходила вместе с его шагами и голосом у прутьев.

— … выдвигаешься через час, — стало быть, Хозяин обращался не к химере за решёткой, а к нему. — В городе отыщешь лудильщика Жадко. Вотрёшься к нему в доверие. Он водится с Камышовыми Котами, знает к ним дорогу.

«Камышовыми… котами? Неужто тот самый сброд, что лодки в затонах грабит?» — усомнился мысленно Векша, но перебивать не стал — ему ещё была дорога собственная шкура.

— Скажешь, что сбежал от Хозяина, вознамерившегося отправить тебя на виселицу, и терять тебе нечего.

Хозяин метнул мясо в пасть ближайшей твари.

— Станешь у Котов своим. Любой их приказ — исполнять.

— Запомнил, — мрачно отозвался Векша, наблюдая за жрущими химерами. — Ну а потом что? У этого ведь есть какая-то… цель?

Хозяин стряхнул с руки кровь.

— Твоя забота — исполнять, не спрашивать.

— Ну… хоть немного ясности не повредит.

— Жди следующего приказа.

— Как же я этот приказ узнаю? От кого?

— Догадаешься.

— От Таволги? — Векша поскрёб отросшую щетину и крохотный шрам на подбородке. — Или… от тебя самого, господин?

Хозяин обернулся. В дрожащем свете факела стало видно его лицо. Седые волосы были аккуратно приглажены назад, открывая крепкий лоб и жилистую шею. Хозяин был уже не молод, но в нём не чувствовалось дряхлости, только сухая, выработанная сила.

Векша тревожно застыл. Раскосые глаза Хозяина уставились на него, пристально, безжалостно выверяя каждый изъян. Один глаз Хозяина был светлым, выцветшим, как зимнее небо. Другой — тёмный, напоминающий мутную воду в яме.

— У тебя час до того, как тебя вздёрнут на виселице. Не растрачивай зря время.

Векша поднял руки, наигранно сдаваясь:

— Понял. Не стану больше мозолить тебе взгляд, господин.

— Ступай.

***

В тишине избы было слышно, как трещит лучина.

— Ты нанял меня оберегать вас от нечисти, а не от ваших страхов, — прохрипел Овод.

Будимир не ответил. Он сидел на лавке, не сняв полушубка, весь ссутуленный. Слушая, как внутри него, подобно пламени в печке за заслонкой, скребётся подлая дума.

Его жена Любица, дородная, отяжелевшая совсем после пятых родов, поставила на стол чашки и принялась разливать из глиняного кувшина тёплый взвар. Будимир заметил, как жена, думая, что никто не видит, скоренько осенила себя обережным знаком.

Их старшая дочь Малуша осторожно подсела рядом с избитой девкой, тронула на ней овчину, укутывая покрепче.

Гостья сидела ближе всех к тёплой печи. Лицо её успело стать опухшим, на губах выступала запёкшаяся кровь.

— Потерпи, милая, — промурлыкала Малуша. — Авось отогреешься.

Будимир наморщил лоб. Вина была на нём. Оплошал, дал страху взять верх. Страшно подумать — чуть невинную душу не сгубили! Грех-то какой.

И Будимир, — сам не ведая как, — вдруг представил на месте избитой девушки свою дочь. С расплетённой косой, кровью на щеке и взглядом, каким глядит русак на смыкающуюся пасть гончей.

Будимира затошнило от собственного малодушия.

— Отойди от неё! — резко зашипела жена, маша ладонью, словно курицу от помойного ведра отгоняя.

Малуша и бровью не повела. Будимир уловил, как в глазах дочери вспыхнуло упрямство. То самое, что некогда жило и в нём самом. Да только годы взяли своё: сердце очерствело настолько, что признавать свою неправоту стало вразы тяжелее.

Малуша тяжело глянула на мать, затем перевела взгляд на него. И в этом взгляде был и упрёк, и просьба и… немой вопрос. Что скажешь, отец? Что же нам всем делать?

Будимир измученно потёр переносицу.

— А есть ли у тебя доказательства повесомее? — простонал он, будто за последнюю соломинку хватаясь. — Чтоб народ унять, пока беды не натворили. Ох! Не привыкли мы с такой пакостью связываться. Я, окромя того случая, как мальцом был, ходячих мертвецов не встречал. Да и тогда — издали только приметил.

Овод разом опрокинул чашку, поглотив кипяток даже не поморщившись.

Будимир сглотнул, проталкивая ком в горле. Неужто у этого вражбита нутро было состряпано из железа?!

— Если взглянете на тело, что я привёз, — начал Овод, опустив чашку на стол, — увидите не кровь, а белую гниль. Её ещё называют «беломутью». На воздухе она помалу портится, а как подсохнет — трескается, будто глина на припёке. Беломуть держит плоть на ходу, не даёт каменеть на морозе, а гнили — разрастаться. Поэтому мертвец ходит, будто в нём неостывшая кровь.

— Тьфу ты, Господи! — молчавший до этого момента старший сын Судимир чуть было не сплюнул на пол. — Эка пакость. Чего только лукавый не измыслит! Видать, при жизни-то грешны эти мертвецы были, раз с телами их такое творится.

Будимир хотел было осечь сына, чтобы тот не молол попусту языком, но отчего-то удержался и промолчал. Слова сына побудили в нём тихую, стыдливую надежду: а ведь правда, не могло же подобное случиться с праведными и добрыми людьми...

— От этого не убережёшься, — отрезал Овод. — Не только грешники поднимаются. Бывает, и доброго человека зацепит. Это больше похоже на хворь. Словно злое поветрие… Где пройдёт, там оставит на телах отметину. Впрочем, изыскания об этом ещё не окончены. Больше догадок, чем знаний…