Ольга Гутарёва – Пятая башня (страница 6)

Девушка смеётся, а я не могу оторвать взгляда от её бурого крепкого полушубка. Неожиданно ко мне приходит осознание. Я не понимаю языка, на котором девушка говорит: звучание его кажется мне наполовину родным, словно песня, которую я знала в детстве, но успела позабыть. Некоторые слова будто бы касаются знакомого корня и тут же ускользают.

Мне удаётся понять слова «ночь» и «чудно». Во всяком случае, мне так кажется.

— Вы не могли бы, пожалуйста, повторить?.. — морщусь, будто от головной боли, ведь мне с трудом удаётся сконцентрироваться на разговоре. Я порядком измучилась, пока пересекала заснеженную пустошь.

Заметно, как девушка смущается. Теперь она говорит короче и чуть тише. И вновь я ничего не понимаю. Кажется, она спрашивает — всё ли со мной в порядке.

Вспоминаю о телефоне. До этого связи не было, но вдруг теперь всё иначе? Достаю из кармана телефон и непослушными пальцами открываю браузер. Значка сети нет. Значит, придётся объясняться без помощи переводчика. Язык жестов никто не отменял, ведь так?

— Интернет, мне нужен интернет, — отчётливо проговариваю. — У вас есть вайфай?

Поднимаю взгляд от экрана и умолкаю.

Сквозь прорези маски вижу распахнутые до белков, остекленевшие глаза девушки. Она смотрит на телефон в моих руках и пятится, будто я показала ей взрывчатку. Не успеваю спросить, в чём дело. Девушка пронзительно визжит и срывается с места. Врезается в приземистую женщину, сбивая ту с ног. Женщина падает с глухим «ух».

Следом вспыхивает запоздалая ругань. Кто-то оборачивается. Какой-то мужчина перехватывает кричащую девушку за плечи, удерживает, чтобы она не рванула дальше.

Девушка пытается вырваться, вытягивает руку и показывает на меня, словно метя источник опасности.

— «Страхолюдина»! — различаю я. — «Страхолюдина»!

Слово будто камнем падает в воду, и по толпе проходит рябь. Кто говорил — осекается, кто смеялся — тот затыкает рот. Люди оборачиваются, смотрят в нашу сторону. Слышно, как скрипит под валенками снег.

Чувствую, как вокруг зреет давление, как на меня смотрят с молчаливой, угрюмой решимостью, будто каждый уже знает, что делать, и только ждёт, кто первый двинется. Моё присутствие на этом празднике выглядит теперь не просто лишним. Оно выглядит запретным.

Замечаю, как какая-то женщина вытаскивает из пазухи образок и тянет вперёд, будто это способно отогнать меня от костра.

— Простите, — мямлю. — Простите, я… я потерялась. Я не хотела… не хотела её пугать. Просто спросила…

Слышу детский крик. В меня летит снежок. Попадает мне прямо в голову. Если бы не капюшон, льдистый комок наверняка бы расцарапал мне щёку.

— … «там ей место»! — различаю.

Несколько мужчин выходят вперёд, отрезая мне путь к отступлению. Выставляют вперёд смоляные факелы — длинные прутья с чадящим огнём на концах.

Пячусь, онемев от удивления.

— «От огня попятилась, видали»? — один из них машет прутом.

— Стойте… — выставляю руки ладонями вперёд, изображая готовность сдаться. — Я не хотела… простите. Я уйду. Я могу уйти, правда. Мне просто нужна была помощь. Я не знаю, где нахожусь, я…

Не замечаю, как по щекам ползут слёзы, теплеющие от близкого огня.

— Я вас не понимаю, клянусь, я… do you speak English? I just… need help. Please.

Брошенный кем-то камень врезается мне в скулу. Кожа лопается, и по щеке тут же стекает тёплая, липкая полоска крови.

***

Горящие в руках смоляные факелы чадили в лица.

— Пожаловал, вражбит… — староста Будимир вышел из тесной полосы людей.

Возле входа топтались мужики, будто своим гуртом подпирая дверь. Бабы держались чуть поодаль: кутались в платки, перешёптывались и осеняли себя обережными знаками. Детвора, как всегда, лезла вперёд, но их рывками одёргивали и прижимали к себе.

— Расскажи по порядку, что произошло, — глухо велел вражбит.

Будимир пригладил ладонью бороду, кашлянул.

— Да что здесь говорить… мужики у меня не робкого десятка. Заметили её сперва у костра. Душанка говорит, вещицу та какую-то вынула, зажгла. Как огнём во тьме сверкнуло. Бабы в визг. Ну мужики её в круг взяли, оттеснили. Она, правда, смирная вышла… не огрызалась. Видать, огня испужалась. С него всякая нечисть задом пятится. Вот заперли. Засов на два клина, мужики караулят. Сидит тихо, не шуршит… Не знаю, вражбит. На душе неспокойно. Отчего эта тварь так на живого человека смахивает?

— Да чего ты несёшь, старик! Глазами обнищал? — из-за плеча старосты высунулся взъерошенный мужик. — Она же на меня чуть не кинулась! Лицо мне выцарапать норовила! Как глядела… Я ей разок вдарил — аж кубарем в снег улетела! Не вру же, мужики, видали?..

Будимир обернулся к нему, как к назойливой собаке.

— Не про твою рожу речь.

Вражбит глухо помычал, как бы споря сам с собой. Затем спросил:

— Кого-нибудь цапнула? Раны от нечисти не по-простому лечат.

Будимир помотал головой.

— Вроде нет. Но я людей поспрашиваю.

Вражбит стянул с пояса топорик с расписным лезвием. Рукоять привычно легла в ладонь.

— Я там, на краю, оставил тело. Пущай у вас в леднике до весны побудет. Не дело так останки бросать. Только без лишнего. Всё-таки человечьи останки. Одной из ваших была.

— Наших? Разве же…

— Потом объясню, — оборвал вражбит устало, чертя золой обережный знак у входа. — Отворяйте засовы. Надо покончить поскорее.

— Вырвется же! — загудели мужики. — Давайте до рассвета держать! Пущай присмиреет на солнышке.

— Наоборот, — отрезал вражбит. — Рассвет ей сил предаст. Надо успеть управиться до зари, а то куда трудней будет.

Пока мужики, споря и огрызаясь, снимали засовы, а староста прикрикивал и подгонял их, будто скотину к ледяному броду, вражбит молчал и думал. Что-то в этом всём ему не нравилось. Почему упырица никого не ранила? На такой породы была, чтоб смирно стоять. Что она делала тогда, у огня? Зачем лезла к пламени так близко? Не сходилось.

Перебирая в уме все возможные исходы, вражбит мрачно хмурился. Чем дальше, тем было яснее: ничего хорошего за этой дверью его не ждало.

— Стойте тут, — буркнул он и шагнул к двери, отбирая из рук одного из мужиков факел.

Он вошёл боком, плечом вперёд, протягивая факел на вытянутой руке. Топорик во второй руке лёг у груди, лезвием к проходу.

В углу, где-то в темноте, раздался шорох сена.

Вражбит резко перевёл свет, обернулся. Замер, уже готовый бросить топорик в цель.

У стены, на полу сидела девушка. Прижав к себе колени, она сутулилась, щуря глаза от света. Она часто и прерывисто дышала, будто ещё миг, и она была способна задохнуться. Девушка смотрела на него во все глаза, и в них не было ярости загнанного зверя, ищущего, куда бы вцепиться. Это был скорее взгляд осиротевшего детёныша, беспомощный, переполненный ужасом.

Одежда девушки казалось чудной, но не рваной. Волосы девушки были тёмные, густые, ровно срезанные по плечо. Не свежая топорная работа. Не верилось, что кто-то вздумал нечисти волосы ровнять. Значит, такой она уже пришла.

Но по лицу девушки была размазана кровь. Тёмные полосы на щеках, запёкшиеся капли у губ.

Кровь. Если никто из деревни не был ранен, значит — её собственная.

Вот только нежить не способна проливать кровь.

Вражбит опустил топор. Девушка шевельнулась, вжалась спиной в стену. Губы её дрогнули, она хотела что-то сказать, но голос её не слушался. Она сглотнула, попыталась вновь.

Вражбит старательно вслушался, но вдруг с тяжестью понял: он не понимал её речи. Ни слова.

— Кто ты такая?..

Девушка судорожно вздохнула. Ещё миг, и она разрыдалась бы в полный голос. Её взгляд метнулся к двери. Она явно хотела выскочить отсюда и больше никогда не возвращаться.

— Эй, тише, — повторил вражбит. — Нет, так дело не пойдёт.

Он опустил топор, медленно выставил свободную руку вперёд, ладонью к ней, будто приглашая её поговорить. Сделал медленный шаг, не спуская с неё взгляда.

Девушка выдохнула что-то на своём языке и вдруг дёрнулась, как от удара, прижалась к стене.

— Я не причиню тебе вреда, — выговорил он. — Но тебе надо говорить. Говорить. Мы можем… поговорить?

Он нарочно старался говорить рублеными фразами, вдруг какие-то слова могли быть ей знакомы.

— Моё имя… Овод, — он чуть присел, чтобы не нависать над девушкой. Но та вовсе умолкла от ужаса. — Прозвище. Понимаешь?