Ольга Гутарёва – Пятая башня (страница 2)

Время беззаботное, но опасное, как и всякое другое, если забыть об осторожности.

Человек в маске чёрного козла наклонился ко второй девушке, держащей за его рукав. Почувствовал, как она едва смутилась, хоть маски и скрывали лица. Или, может, вовсе напугалась, вспомнив, кого скрывала кривая личина.

— Веселитесь без меня, — он мягко снял её руку со своего рукава, сжал в ладони, задержав на миг, прежде чем отпустить.

Не слушая более просьб, он двинулся сквозь толпу, обходя стороной руки, тянущиеся увлечь его в хоровод.

***

Рука сжимает в кармане упаковку сигарет. Когда сверху доносится эхо шагов и хлопок тамбурной двери, направляюсь к лестнице. Медленно, совершая каждый шаг как отдельно взятое усилие, начинаю подъём по бетонному маршу.

На первом лестничном пролёте замираю у окна. За стеклом мерцают фонари. Кажется, что ещё не поздно повернуть назад.

На втором этаже — пустая площадка. Обитые дерматином двери и затоптанные коврики.

Перед пролётом третьего этажа медлю, сердце пропускает удар. Ожидаю увидеть на ступенях поблёкшие, но въевшиеся пятна крови, капли на стенах. Следы того дня. Кусок мозаики, который достанется мне вместо цельной картины.

Но вместо жуткой сцены вижу школьника, на вид ему лет десять. Шкет стоит вполоборота на ступеньке, в расстёгнутой куртке и шапке-бинни, сдвинутой на затылок.

Рюкзак с рисунком футбольного меча брошен на пол.

— Здрасьте, — недовольно бормочет шкет.

— Здрасьте, — вторю.

Прохожу мимо, осматриваю плитку на полу. В лицо бьёт запах хлорки и старого мусора. Под ногами ворох окурков.

Ничего «сакрального».

Мне становится дурно, будто мою личную трагедию кто-то бессовестно заштриховал. Я достаю пачку сигарет, но взглянув на школьника, убираю обратно.

— Ты кого-то ждёшь? — вздыхаю.

— Артёма.

Шкет переступает с места на место, затем вытаскивает из рюкзака маркер, щёлкает колпачком. Краем глаза слежу за тем, как он делает пару быстрых штрихов на стене.

— Эй! — вырывается у меня. — Нельзя рисовать в подъезде.

Чувствую себя глупо. Зачем я только пришла сюда? Что это изменит? Ещё и к ребёнку пристала.

— А чё? — шкет даже не оборачивается, — тут и так все стены разрисованы. Хуже не будет.

— Всегда есть вариант сделать ещё хуже.

— Да я чуть-чуть.

Подхожу ближе, смягчая голос:

— Что рисуешь хоть?

Шкет отодвигает плечо.

Со стены на меня смотрит палочный человечек с пальцами-крючками. Вместо глаз у него два чёрных круга, краска из них лезет наружу. Над головой у человечка — размашистая надпись тэговым шрифтом.

— Мощно, — комментирую без особой острастки.

— Это типа Артём.

— Дай-ка я тоже, — протягиваю руку.

Шкет мнётся, но маркер всё-таки протягивает. Закрываю колпачок и спокойно убираю к себе в карман.

— Вы чё? Отдайте!

— Не. Мне нужно время подумать, что нарисовать. Как придумаю — верну.

— Это вообще-то воровство.

— Разве ж это воровство? Так, чуть-чуть.

На третьем этаже щёлкает замок. В подъезд выходит второй шкет, мало чем отличающийся от первого.

— Кирилл, пойдём! — зовёт он. — Опаздываем!

Первый шкет сверлит мой карман взглядом, бурчит неловкое ругательство и спешит вслед за другом.

— Прикинь, тётка маркер стырила!

Школьники выходят на лестницу. Голоса их уплывают всё дальше, а затем глохнут вовсе. Становится слышно, как в батарее потрескивает воздух.

Цепляюсь взглядом за стену. Между нарисованными тегами и кривыми сердечками всплывает надпись: «Выход есть, но я не знаю, где мне выйти».

Долго стою неподвижно, перечитывая надпись снова и снова. Наконец достаю из кармана маркер. Рисую маленького схематичного человечка рядом с надписью.

Несколько секунд просто смотрю на эту фигурку, чувствуя, как дрожат пальцы. И затем я рисую на стене второго человечка, чуть поменьше, рядом с первым.

Я рисую себя.

Рядом с Ильёй.

***

Дверь из толстых осиновых досок протяжно скрипнула.

В корчму ввалились деревенские. Снег с валенок таял, расползаясь грязной водой по утоптанному полу.

— Ба! — гаркнул широкоплечий бородач с осипшим голосом. — Хозяин, да у тебя тут так набито, коль кто пёрнет — стены рухнут!

Вошедшие принялись снимать с лиц маски и вешать на пояса или затыкать за кушаки.

Лавки вдоль стен ломились от тел, столы были заставлены кружками и мисками. Только у стойки, возле корчажного бочонка, можно было выпить стоя. Туда вошедшие и направились, в один голос громко приветствуя собравшихся.

Возле бочонка стоял человек в маске чёрного козла. Он нудился отдельно ото всех и в разговоры не вступал, словно весь шум и теснота корчмы его не затрагивали.

— Гля, — хмыкнул кто-то из деревенских, толкнув соседа локтем. — Это ж наш вражбит, мать его раз так!

— Эй, вражбит! — окликнул тот. — Сколько сглазов успел отвадить, а?

Кто-то позади прыснул:

— Каждой бабе по вражбиту — пущай за ручку держит, коли страшно в нужник выйти! Разоримся, мужики!

Деревенские громко расхохотались.

— На кой ляд нам вражба? — огрызнулся поддатый возле очага. — Коли нечистая сила вылезет, мы ей сами рога пообломаем!

Наконец подал голос и сам вражбит:

— Я не против, — произнёс он низким, сухим голосом. — Только глядите, чтобы пьянство не вышло вам боком, и вы не сцепились меж собой, позабыв про нечисть.

Деревенским его слова пришлись впору; те загалдели, поминая, что в пьяном больше силы. Но вражбит уже не слушал. Он не спускал взгляда с женщины с потёртом тулупе и выцветшем платке. Она смотрела на него в ответ.

Лицо её скрывала глиняная бесцветная маска зайчихи.

Не успел вражбит и шага ступить, как женщина сорвалась с места и, проворно огибая толчею, ринулась к выходу.

Вражбит поспешил за ней, не желая терять из виду.