Ольга Гудкова – Сон на миллион (страница 6)

- Ах, ты грязная лгунья, играть со мной вздумала! – Ее всю колотило от бешеной ярости, овладевшей всем ее существом. – Ты станешь моей рабыней, и могу поклясться всем, чем боги одарили меня, что я по капельке выжму весь сок жизни, что наполняет твое тело, прежде чем ты навсегда сомкнешь свои лживые очи. – Варнаба замахнулась, но ударить еще раз девушку не успела, она с удивлением обернулась и не сразу поняла, что ее руку остановил Угра.

- Эй, полегче, ты расправляешься не с той жертвой! - Названный сын Атея бесстрашно смотрел в лицо разгневанной амазонки, она дернулась, пытаясь освободиться, но его пальцы крепко удерживали ее кисть.

- Она - моя рабыня, я могу делать с ней все, что пожелаю, - каждое слово Варнаба выплевывала, словно обглоданные кости.

- Но торги только завтра, а до этого все пленные принадлежат царю. – По звучанию голоса Угры казалось, что упрямство амазонки его забавляет, но от его взгляда веяло холодом, и руку он, по-прежнему, не отпускал, поэтому Варнаба предпочла отступить, помня о привязанности царя к своему названному сыну, и не желая вызвать гнев правителя. Амазонка медленно повернулась и пошла в сторону Святилища, стражники отпустили пленницу и, схватив старца, потащили его следом за ней.

Черноволосая девушка осталась в нерешительности стоять в центре площади, ее взор, устремленный на сгорбленную спину старика, застилали слезы, она хотела выть от отчаяния, представляя, что за муки предстоят ее попутчику, и поэтому совсем забыла о нападках Варнабы.

- Как зовут тебя? – Девушка вздрогнула и не сразу поняла, что вопрос задан именно ей. Она подняла полные влаги глаза и с удивлением посмотрела на Угру, во взгляде которого неожиданно прочла выражение жалости.

- Ариадна, - ответила она прежде, чем вспомнила, что хотела оставить в тайне свое знание языка скифов.

- А я Угра, - он улыбнулся и сделал шаг навстречу к ней. Девушка, измученная битвой, долгим переходом, приставаниями злой Варнабы, и сегодняшним страшным днем, вдруг позабыла о своих страхах и пристально воззрилась в лицо этого знатного воина. Он не отвел взгляда и, не таясь, рассматривал ее в ответ. – Боги одарили тебя красотой, - произнося это, он не скрывал восхищения. – Хочешь, я завтра выкуплю тебя и после подарю свободу, - щеки Угры покрыл легкий румянец, он смутился и отвел взор.

- Да, - слабо выдохнула девушка, сразу поверив ему. Ей показалось, что через его глаза она увидела всю его душу, и в ней не было той злобы и черноты, которых девушка привыкла бояться.

- Нет, - громко ответил кто-то за ее спиной, и она испуганно обернулась. – Ты не можешь ее освободить, - насмешливо протянул Маста.

- Почему? – Лицо Угры приняло то же озлобленное выражение, что и в разговоре с амазонкой.

- Потому что она – моя рабыня, царь только что подарил ее мне! - Толстые губы Масты расплылись в широкой улыбке, - и я не собираюсь ее отпускать. – Он коротко хохотнул, схватил готовую лишиться чувств Ариадну за рукав, и с силой притянул к себе.

- Но как, когда? – Угра никак не хотел поверить словам своего названного брата.

- Только что, пока вы спорили с Варнабой, - и для убедительности он повернулся в сторону трибуны, поднял руку обессилевшей Ариадны, словно задавал вопрос, и в ответ царь благосклонно кивнул головой.

- О, нет, - слабо выдохнула Ариадна, лицо которой в миг залили горькие слезы, вызванные новой бедой, ноги ее подкосились, и она медленно стала опадать на землю.

- О, да! - С нажимом бросил Маста, выпустил ее руку, отчего лишенная последней поддержки пленница в ту же секунду упала, и, разозлившись, увидев, что Угра бросился в ее сторону, чтобы удержать, добавил. – Ну, хватит! Эй, стража, отведите ее в мои покои, а ты, - он подошел вплотную к своему брату, - не смей трогать моих рабов!

Угра не удостоил Масту ответом, лишь смерил его долгим, мрачным взглядом и, сделав над собой усилие, отошел, словно отступился, приняв слова наследника Атея и согласившись с ними. Все это не укрылось от Ариадны, глаза ее все это время неотрывно следили за Угрой, в котором она видела свою единственную надежду на спасение. Но эта искорка померкла в то самое мгновение, когда он отказался от девушки, уступив ее родному сыну царя. С коротким вскриком Ариадна упала на руки стражника своего нового хозяина, и на этот раз Угра не сдвинулся с места, чтобы ее поддержать, лишь отвел взор в сторону, да крепко, до боли сжал укрытую от лишних глаз в складках одежды руку в кулак, приходя в ярость от собственного бессилия.

Жертвоприношение Арианта больше походило на казнь невиновного – так гордо он держался до самого конца, так невозмутимо было его лицо до последнего момента, пока жрецы не приступили к ужасному таинству обряда. С тела Арианта сорвали жалкие лохмотья, окропили его голову вином и подвесили старца над огромным сосудом. Несчастному отрубили правую руку по плечо и оставили на какое-то время, в ожидании, пока сосуд не наполниться кровью, которой потом смачивали хворост, перед возведением пламени для последней жертвы. Руку бросали на площадь, а тело оставили в прежнем положении до момента, пока языки костра не поглотят его. К счастью, крик ужаса, вырвавшийся из горла Арианта, буквально разорвавший гул, стоящий на площади, не был услышан лишившейся чувств Ариадной, единственной, кто искренне оплакивал его долю. Прислужники Масты, дивясь ее глубокому забытью, на руках донесли прекрасную девушку до его роскошного дома, стены которого соседствовали с замком великого Атея.

Угра же занял отведенное ему место на трибуне, подле своего названного отца. Но ни царь, ни его свита, занятые волнующим зрелищем принесения главной жертвы в честь небесного покровителя войны Ареса, не заметили перемены в его настроении, и пришедшего вместе с ней выражения боли, затаившегося в его печальных, небесного цвета очах. Едва последняя тростинка некогда огромного костровища погасла под мечом, грозно возвышающимся над заполонившими площадь людьми, как царь известил всех, что боги благосклонно приняли жертву и праздник окончен, довольные горожане стали медленно расходиться, чтобы продолжить веселье уже в своих домах за заставленными разными яствами столами.

Богатый пир был накрыт и в царском дворце, но взгляд Угры смотрел равнодушно и даже неприязненно на воинов, с аппетитом вгрызающихся в огромные куски мяса. Вино не переводилось в кувшинах, сколоты, не в пример эллинам, пили его без добавления воды, отчего вскоре головы пирующих стали тяжелы, мысли ленивы, движения медлительны и неровны, а речи вольны и громки. Когда из амфоры, наполненной кровью убитых в последнем походе врагов каждый воин, из тех, кому выпала великая честь разделить праздник за царским столом, сделал положенный глоток, Атей подал едва заметный знак, и в зал почти в туже секунду, под легкое звучание чарующей флейты, словно бабочки, истосковавшиеся по золотому сиянию солнца, вбежали наложницы, все прекрасные лицом и ладные сложением. Смеясь и легко кружа среди сомлевших от вина воинов, они грациозно расположились подле стола и, напустив на свои милые лица выражения покорности и удовольствия, принялись услаждать своих сильных хозяев легкими речами да ласковыми объятьями.

- Что ты тих и угрюм, как оставшийся без добычи ворон? – Спросил Атей, заметив молчаливость своего названного сына.

- Все хорошо, отец - Угра провел ладонью по лицу, словно пытался прогнать печаль, сковавшую его.

- Ты болен? – Не отступался царь.

- Я устал, поединок… - Вздохнув, ответил Угра, и резко поднялся на ноги, грубо скинув с плеч руки юной прелестницы, прильнувшей к нему. – Я выйду на улицу.

- Хорошо, сын мой, пусть воздух ночи прогонит усталость из твоего сильного тела, - Атей благосклонно кивнул и устремил внимательный взгляд в удаляющуюся спину Угры, едва тот направился к выходу.

- Что с ним, Маста? – Не поверивший словам названного сына, обратился царь к родному.

- С кем? – С трудом оторвавших от огромной ноги барашка, давясь куском мяса, спросил Маста.

- С Угрой… Он тих и печален, а ведь на празднике настрой его был весел и задирист. – Задумчиво протянул седой правитель, и тут же спохватился: - Неужели, он так расстроен, что проиграл состязание?

- Думаю, ты прав отец, он не любит проигрывать. - Облизнув залитые жирным соком пальцы, хитро прищурившись, ответил Маста, и тут же вернулся к прежнему занятию, взявшись за очередной кусище, и пряча за ним от отца свои растянутые в довольной ухмылке губы.

- Это выдает в нем задатки великого воина, - Атей остался доволен ответом сына, и совершенно успокоившись, стал с улыбкой наблюдать за весельем, творящимся в зале.

Прохладе ночи было не под силу прогнать тяжесть, поселившуюся в душе Угры, да и не в поисках этого облегчения покинул он царский пир. Думы его были сейчас только там, куда отчаянно рвалось его сердце, плененное колдовским взглядом прекрасной Ариадны, чьи волосы были цвета ночного неба, украшенного волшебным сиянием золотооких звезд. Сойдя с царского крыльца, Угра тихим свистом подозвал своего верного коня, решив неспешной верховой прогулкой прогнать терзающие его душу тяжелые думы. Всадник и сам не заметил, как оказался у дверей, ведущих в покои Масты, прекрасно зная каждую тропинку родной земли, ноги коня сами отыскали этот роковой путь, словно почитав мысли своего хозяина. В задумчивости застыл Угра перед домом, не решаясь ни ступить внутрь, ни вернуться обратно. Разум слабо призывал признать свое поражение, смириться с ним, отказаться от необыкновенной девушки. Ариадна теперь по праву, одобренному самим Атеем, принадлежала Масте, и Угра обязан был почитать это решение и подчиниться ему. Маста ведь родной сын и наследник царя, чье слово для Атея было главным. Но полный слез и отчаянной мольбы взгляд девушки все продолжал стоять перед взором Угры, и казалось, что если отступиться от нее, то это предательство разорвет его сердце быстрее, чем тысячи вражеских копий.