Ольга Гудкова – Сон на миллион (страница 2)

Вот уже несколько дней, как горы с их роскошными деревами и прилегающими к их подножию лугами, усеянными сочной травой, остались далеко позади. Сколоты вернулись на родную землю, неприятно поражающую чужестранцев своими голыми просторами. Пленники с тоской наблюдали за пожелтевшим низким ковром под ногами, не встречая никаких растений, препятствующих свободному передвижению путешественников. Но скифы радостно переговаривались, и, казалось, были счастливы вернуться сюда. Глаза их словно оттаивали, когда смотрели вокруг, и ни пожухлая, чахлая поросль, ни пронизывающий ветер не тревожили их, а наоборот наделяли новыми силами, кои всегда дарует нам тепло от близости домашнего очага. Стремительно холодало, многие достали из кибиток подбитые мехом накидки, совершенно не смущаясь под завистливыми взглядами доведенных до отчаяния, опутанных веревками людей.

Всадники спешились, среди пленников, без труда угадавших время привала, пошел возбужденный говор. Однако традиционные костры никто закладывать не торопился, и причина тому легко угадывалась, стоило только оглядеть бедную природу вокруг, в которой не было и намека на деревья, чьи сучья можно было бы использовать в качестве годных для розжига поленьев.

Наряду с конницей, длинную вереницу замыкал ряд кибиток, за которым двигалось ставшее немногочисленным за долгое время пути стадо овец и баранов. Мужчины легко изловили несколько животных под яростное блеяние остальных, недовольных этим вторжением, и подвели их к центру привала, в котором спешившиеся всадники залегли, образовав своими телами подобие круга. Баранов и овец быстро обезглавили, женщины виртуозно сняли шкуру и, не вспарывая живот, срезали теплое, все еще продолжающее кровоточить мясо с костей. Потом через обезглавленное горло необычным, похожим на ложку с острыми краями и длинной ручкой предметом вычистили нутро, никак не повредив внешней оболочки. Поместили в желудок мертвых животных куски только что с них срезанного мяса, и подожгли видимые снаружи кости, которые довольно быстро запылали. Когда эти необычные костры погасли, женщины извлекли из разогретых желудков куски пропаренного мяса, и раздали их воинам, никак не реагируя и не вступая в их разговоры.

Жены, а особенно наложницы, словом, все те, кому не посчастливилось стать воинами, прав имели значительно меньше, чем амазонки, а зачастую и вовсе, покорные, скорбно несли свою незавидную долю служанок при мужчинах, во всем подчиненных их желаниям. Они боялись даже помыслить о том, чтобы воспротивиться этому унизительному, заведенному еще с незапамятных времен укладу их жизни. Пленникам в эту ночь достались лишь остатки пересушенных лепешек, да разбухшее в подогретой на догорающих костях воде просо. Всего этого было мало, чтобы утолить голод, но роптать никто не посмел, боясь наказания.

- Ад, - обратилась к одному из пленников всадница, протягивая ему недоеденный ею кусок ягненка. – Хварна, - уточнила она и еще настойчивей сунула почти к самому лицу юноши остро пахнущее мясо.

Молодой мужчина испуганно отпрянул и еще ниже натянул на лоб капюшон своей накидки. Он понял, что эта амазонка пытается его накормить, слово «ад» означало «ешь», но раскрывать свое знание языка сколотов он не спешил. Эта всадница всю дорогу не сводила с него глаз, и на привалах, не стесняясь, приносила ему куски мяса, всякий раз объясняя, что это съедобное.

- Хварна, - настойчиво повторила она, а юноша тут же перевел «пища», но ничем не выдал ни своего понимания ее речи, ни голода, который буквально скручивал его живот и настоятельно требовал немедленно впиться зубами в этот истекающий соком жирный, еще теплый кусок, из последних сил он держался.

Знанием языка скифов он был обязан своей кормилице, которая чудесным образом сбежала от родного племени в одном из военных походов, не желая мириться со зверским обращением хозяина, чьей наложницей она тогда была. Юноша прекрасно помнил ее чудовищные шрамы на лице и шее, которыми тот щедро одарил свою строптивую любовницу, желая на деле доказать свою власть над ней. Отчасти поэтому внимание амазонки его сильно напугало, он знал, что нрав этих воительниц был зачастую куда более суров, чем у мужчин, поэтому ее интерес вселял в него ужас. Он никак не реагировал на ее намеки и угрозы, что она выкупит его на первых же торгах, что он – ее добыча и будет ей верным рабом. Такой участи он не желал и боялся. Вот и сейчас, оставив свои бесплодные попытки накормить его, она с раздражением отвернулась и прошептала, что завтра все закончиться, и она своего добьется. Юноша содрогнулся и с ненавистью взглянул в спину этой мужеподобной воительнице, лицо которой было изуродовано широким порезом, идущим от скулы почти до самого глаза, а светлые, туго спутанные, пропитанные дорожной грязью волосы тяжело спадали из-под шлема ей на плечи, и были похожи на толстенные веревки. Ее фигура была коренастой, каждый шаг глухо разносился по земле – так крепки и мощны были ее ноги. Мало мужчин могли с ней сравниться в бою.

Юноша отвернулся, уткнул лицо в широкий рукав своего испачканного плаща и тихо заплакал, боясь даже представить то, что ждало его уже завтра. Никто из пленных не обратил внимания на его отчаяние и горе, у всех было одинаково тяжело на сердце, и на жалость сил не осталось совсем. Лишь какой-то старец, словно прочувствовал его беду, обернулся и вложил в его сложенные в кулак пальцы кусок заплесневелой лепешки.

Последний переход оказался короче, и уже до захода солнца на следующий день отряд прибыл под стены каменного городища, который возвышался среди степей, как какое-то чудо – так неожиданно было видеть его возведенную мощь на этих абсолютно пустых просторах, защищенных от незваных гостей с одной из сторон широкой полосой быстрой реки. Глубокий ров окружал каменные стены, но он не мог похвастаться обилием воды. Для переправы в город от больших ворот отряду был опущен тяжеленный мост, который немедленно подняли обратно, едва колесо последней в строю кибитки громыхнуло по его неровно сбитым бревнам. После изнуряющего пути пленники с удивлением оглядывались по сторонам – так необычно было оказаться внутри дышащего обычной жизнью города, тогда, как воспоминания о страшных сражениях еще стоят перед глазами, и тело все истерзано от ран, голода, холода и лишений в дороге. Однако всадники не дали вдоволь налюбоваться городом, и точными ударами плетей ускорили темп замешкавшихся, было, у главных ворот связанных людей. Почти бегом устремились они по кривым улочкам вслед за гордо выдвигающейся во главе отряда конницей, и совсем украдкой разглядывали открывавшиеся им по дороги с разных сторон дома и их обитателей.

Город был просто огромен, и сразу становилось понятно, что все в нем заведено точно так же, как в тех поселениях, которые совсем недавно разгромили скифы, как в безвозвратно утерянной уже почти рабами родине.

Вот с одной из сторон открылась улица, где без сомнений проживают ремесленники, парадные двери домов открыты, и одетые в кожаные кафтаны мужчины прямо на пороге оттачивали свое мастерство, изготавливая буквально все, что может пригодиться в быту. Рядом с ними их помощники, жены и дети суетились у прилавков, раскладывая товар, зазывая покупателей, которых отчего-то совсем мало. А следом другая ярмарка и уже другие горожане нахваливали свои товары, предлагая купить их хлеба, пшена, молока, сладостей и мяса. Запах здесь просто ужасный, но он привычен для всех: и для жителей, и для пленников. Налетающий со степей пронизывающий ветер, который, казалось, сопровождал путешественников всю дорогу, чуть усилился и на мгновение ослабил зловоние от сточных канав и прочих испарений – неизменных спутников обычного уклада мирной жизни людей, но никто не обратил внимания на эту мимолетную свежесть.

Улицы перестали сменять одна другую, и отряд вскоре остановился на большой площади, которую уже заполонило изрядное число горожан. Всадники спешились, в седле остались лишь те, кто охранял пленников. К воинам бросились их родные, радуясь долгожданной встрече, и подбадривая тех, кому выпало несчастье оплакивать павших в бою. Шум, рыдание и смех слились воедино. Затихать они стали лишь тогда, когда чуть поодаль на холме, там, где на высокой деревянной подставке грозно возвышался огромный меч, стали закладывать костер, пряча под хворостом которого основание грозного памятника. Вскоре послышался звук стремительно приближавшихся всадников, сколоты замолчали и отошли на почтительное расстояние от места будущего костровища. Перед ними и небольшой трибуной с большим деревянным парадным креслом образовалось голое пространство, занимать которое никто не посмел. Все как-то затихло, словно затаилось, и в воздухе повисло торжественное ожидание чего-то важного. Даже пленные, казалось, позабыли о своих страхах, и с любопытством вглядывались в запыленную улицу, из которой доносился звук приближающихся лошадей.

Вскоре на площадь ворвалась повозка, очень напоминающая колесницу эллинов. Она была запряжена парой превосходных скакунов, управлял ею довольно пожилой скифянин, чья одежда мало отличалась от воинской, разве что плащ, наброшенный на одно плечо, был расшит золоченным узором, да весь его облик внушал с первого взгляда уважение и желание услужить. Следом за ним спешились двое всадников, гораздо более молодых, чем этот почтенный воин, но тоже, видимо, довольно знатных. Хотя одного – того, что был высок, статен и с непокрытой головой, отчего его светлые волосы свободно спадали на мужественный лоб, но не скрывали блеск в ясных, небесного цвета глазах, выделяла скорее мужественность, отчетливо угадывающаяся во всем его облике. Тогда как второго – больше выдавали пышность и богатство одежд, и ни золоченный меч, ни наполненный стрелами горит, не подчеркивали в нем доблести воина - так рассеянно смотрели его маленькие, юркающие по углам глазки, и так неуверенно и даже как-то неловко ерзал он в седле.