Ольга Громова – Времена года. Поэзия и проза (страница 7)
Алексея это разозлило.
– Да ну тебя, делай что хочешь! – огрызнулся он, наскоро собирая небольшой дорожный рюкзак.
Уже через два дня он стоял на пороге дома бабы Вали.
В назначенный день собрались за столом. Были соседи, которые ещё детьми приходили к ним в банные дни, кое-кто из их родителей да пара бабушкиных подруг. Тихо посидели, помянули да и разошлись по домам. Враз постаревший и ссутулившийся отец за весь вечер не проронил ни слова, а как гости ушли, отправился отдыхать. Мама – тоже. Алексей остался сидеть один за пустым столом в сумерках, глядя в одну точку.
Этой точкой была старая коричневая ваза, из которой, как будто наперекор всему, торчали древние сухоцветы. Алексей Сергеевич Вяткин, директор филиала крупной корпорации, в эту минуту вдруг снова почувствовал себя просто Лёликом, внуком бабы Вали.
Повинуясь какому-то странному чувству родом из детства, Лёлик подошёл к каминной полке и потянулся за бабушкиной вазой…
3
– Алексей Тимофеич! Ну прокати! – молодая стройная девушка хохоча бежала рядом с трактором. Её толстая русая коса болталась из стороны в сторону, охаживая девчонку по спине и бокам. – Тимофеич, ну?!
– Ага! – задорно вторил ей загорелый парень, сбавляя ход машины, чтобы девушка могла поспеть за ним. – А потом на деревне скажут: раз на тракторе катал, то, как честный человек, обязан жениться!
– А ты будто не женишься? – хитро прищурилась девушка, переходя на шаг.
– Я подумаю! – беззаботно хохотнул тракторист.
– Подумаешь?
Улыбка на лице девушки начала нерешительно увядать, а в глазах появилось колючее непонимание. Она вдруг встала как вкопанная. Лёгкий летний ветерок нежно перебирал подол её нарядного платьица в горошек. Парень тоже остановил трактор, невольно залюбовавшись своей собеседницей и не сразу уловив перемену.
– Ва-а-аль, ну ты чего? – запоздало спохватился он. – Валь, ты обиделась?
Девушка ничего не ответила, резко развернулась и припустила прочь что было духу.
– Валя, стой! – кричал ей вдогонку парень. – Валя!
Девушка скрылась за поворотом, а парень, развернув свой трактор, поехал за ней, в деревню.
Трактор остановился у одного из деревенских домов. Была уже зима.
– Здрасьте, а Валя дома?
– Дома, – смерила его оценивающим взглядом вышедшая на стук женщина. – Только говорить с тобой не хочет она.
– Я это… – замялся тракторист. – Вот! Это для Вали!
Он сунул в руки женщине красную гвоздику и уже через секунду умчался на своём тракторе.
– Пф… И где только достал? – хмыкнула женщина, удивлённо глядя вслед удаляющемуся трактору.
И снова было лето. У того же дома остановился крытый брезентом грузовик. Молодой загорелый солдат с огромным букетом сирени выскочил из кузова и закричал:
– Валя! Валя!
На крыльцо вышла та же женщина, несмотря на июньское тепло, укутавшаяся в платок.
– Не кричи, не выйдет она. Заболела. Чего хотел-то?
– Уезжаю я, – ответил солдат, вручая букет женщине. – А Валя пусть поправляется. Вы ей передайте, чтоб дождалась. Я вернусь!
Последние слова он прокричал уже из кузова отъезжающего грузовика. Женщина с крыльца махала грузовику вслед рукой, а в одном из окон дома качнулась занавеска.
А потом была осень. Изрядно осунувшийся и постаревший солдат, хромая, шёл через заброшенное поле. Из растущих здесь редких хилых цветочков и злаков он собирал по пути букет, то тут, то там срывая по былинке. Так с простеньким букетиком в руках он и подошёл к калитке всё того же дома.
Во дворе молодая девушка колола дрова. Её длинная русая коса ещё четыре года назад осталась в прошлом, а на мокрой от пота выгоревшей гимнастёрке при каждом замахе покачивалась такая же выцветшая медаль. Увидев солдата, девушка неловко выронила топор, чуть не попав себе по ноге, и кинулась в дом.
– Мама! Мама! Он вернулся! Живой!!!
***
Алексей Вяткин открыл глаза. Первый нежно-розовый утренний лучик пробивался сквозь неплотно задёрнутые занавески. Он сидел в бабушкином кресле у камина, который никто никогда не топил, и прижимал к заплаканной щеке коричневую керамическую вазу, в которой все эти годы хранилась неувядающая любовь.
Юрий Марьенков
Дозорные
Хорошо в Еленовке зимой. Домов-то – всего ничего. Да и те, почитай, практически нежилые. Всего пара дедов в деревне осталась. Деревья на лесной опушке за селом – и те поживее будут. Постоянно шушукаются, ветками шелестят. То ли ко встрече какой готовятся, то ли, наоборот, угрожают: ты, путник, сюда не ходи, делать тут нечего. Сгинешь ещё, чего доброго, гостей заявится невпроворот, а мы – тишину любим.
Самыми большими, а значится, дозорными, стоят сосны – Машка и Глашка. Неизвестно, отчего за ними такие имена закрепились. Может, подслушали у кого приезжего. А может… Во всяком случае, мне как-то одна бабка из соседнего села рассказывала, что в сосны эти, дескать, вселились души последних жительниц деревни. Зачем – не знает она. Но коли и брешет, то очень уж правдоподобно. Так и стоят они. Не первый пяток лет. Вдаль поглядывают. Да переговариваются когда-никогда.
– Машка!
– Чегой, Глашка?
– Смотри, заяц пробежал!
– И чего?
– Голодный, наверное. Жрать-то нечего!
– Значится, достанется сам кому-то на обед. Всё-то польза.
– Глашка!
– Ась, Машка?
– Михалыч-то сегодня выходил воздухом подышать!
– И чего?
– Звонил кому-то. Похоже, внуки к нему приедут!
– Может, останутся тут… Еленовка обновится, смех зазвучит опять, разговоры интересные вести будут…
– А тишина как же?
– Может, приспособимся?
– Ну разве что…
– Машка!
– Чегой, Глашка?
– Похоже весна уже скоро!
– И чего?
– Да что-то я это… Привыкла что ли…
– Прощаться с зимой не умеешь?
– Не умею.