Ольга Дорен – Наташа снова выходит замуж (страница 5)

— Козы — это обязательства, — сказала Наташа с такой серьёзностью, что Лена не выдержала и рассмеялась.

— Мам, у тебя даже козы звучат как ипотека.

Лена откинулась на спинку стула.

— Наташ, тебе тридцать пять, а ты говоришь так, будто тебе восемьдесят два, ты похоронила трёх капитанов дальнего плавания и теперь подозреваешь четвёртого в намерении испортить тебе сантехнику.

Наташа вытерла пальцы салфеткой, хотя они были чистыми.

— Мне тридцать пять, я директор по маркетингу, член совета директоров, мать подростка и бывшая жена человека, который не мог сам записаться к стоматологу. У меня достаточно эмпирических данных.

Полина посмотрела на тётю с восторгом.

— Видишь? Она спорит о личной жизни как на квартальной защите бюджета.

— Вижу, — сказала Лена. — И, честно говоря, как человек после отпуска, я чувствую себя недостаточно квалифицированной.

Наташа хотела возразить, но телефон снова завибрировал. Она не взяла его сразу, только пальцы дрогнули — маленькое движение, почти незаметное, но Лена увидела. Полина тоже.

Наташа сжала ладонь в кулак и положила её на колено.

— Ты даже сейчас не с нами, — сказала Лена без упрёка.

И именно поэтому Наташе стало неприятнее, чем если бы сестра напала.

— Я с вами.

— Нет.

Лена взяла оливку, положила на тарелку и покатала вилкой, выбирая слова. За всей её бравадой было редкое качество: в нужный момент она умела не вломиться туда, где у человека больно.

— Ты одной рукой ешь, второй держишь оборону корпорации, третьей мысленно проверяешь, достаточно ли я счастлива после отпуска, четвёртой контролируешь Полину, пятой уже придумала, как лучше упаковать остатки курицы.

Наташа открыла рот и закрыла его, потому что остатки курицы она действительно уже мысленно упаковала: в стеклянный контейнер, средний, с синей крышкой, большой будет слишком большой.

— Это называется ответственность, — сказала она жёстче, чем хотела.

Лена посмотрела на неё без улыбки.

— Это называется ты не живёшь, а администрируешь реальность.

Фраза попала точно.

Наташа почувствовала, как внутри поднялось раздражение — осторожное, горячее, знакомое. Оно приходило каждый раз, когда кто-то намекал, что её способ справляться с жизнью не единственно возможный.

Потому что если не справляться так, как она, то как?

Сесть, сложить руки и ждать, пока всё развалится? Пока клиент уйдёт? Пока ребёнок останется без поддержки? Пока мужчина скажет: «Я не готов», и ты внезапно обнаружишь, что ипотека, школа, больничные, отпуск, сломанный кран и семейная жизнь почему-то висят только на тебе?

Нет уж.

Она это уже проходила.

Наташа взяла салфетку и начала складывать её заново: сначала пополам, потом ещё раз, потом разгладила пальцем сгиб.

— Лена, я понимаю, что отпуск создаёт иллюзию, будто жизнь проста. Но реальность несколько сложнее. У меня работа, ребёнок, обязательства, дом. Я не могу позволить себе роскошь вести себя так, будто всё само как-нибудь сложится.

На последней фразе голос стал ниже. Так Наташа говорила на совещаниях, когда разговор пора было заканчивать.

Лена это услышала, но, в отличие от Наташиных подчинённых, не испугалась.

— А мужчина тут при чём?

— При том, что мужчина — это ещё один проект. Только без бюджета, внятного брифа и гарантий результата.

Полина не выдержала и рассмеялась. Лена тоже улыбнулась, но глаза у неё оставались серьёзными.

— Хорошо.

Наташа знала это «хорошо». Так Лена говорила перед тем, как в детстве предлагала прыгнуть с гаража, покрасить чёлку акварелью или сказать маме, что дв йка по физике — это форма протеста против системы образования.

— Что хорошо?

Лена взяла телефон.

— Давай проверим.

— Что проверим?

Наташа напряглась всем телом, хотя внешне только чуть выпрямилась.

— Твою гипотезу.

— Какую именно? У меня их много.

— Что нормальных мужчин не существует.

Наташа медленно положила салфетку на стол.

— Лена.

Одно имя. Очень тихо. И Лена на секунду остановилась, потому что Наташа редко просила. Почти никогда. А сейчас это было похоже на просьбу, замаскированную под предупреждение.

— Что?

— Не надо.

В этой паузе было больше правды, чем во всём споре до этого. Наташа смотрела не на сестру, а на край тарелки, на маленькую крошку хлеба возле ножа: неправильную, раздражающую, такую удобную для того, чтобы захотеть убрать хоть что-то понятное.

Полина заметила, как у матери изменилось лицо, и притихла.

Лена убрала телефон экраном вниз.

— Наташ.

— Я не боюсь, если ты сейчас это собираешься сказать.

Фраза вылетела слишком быстро. Наташа сама это поняла, сжала губы и потянулась к бокалу.

Лена ничего не сказала, и это было хуже.

— Это не страх, — добавила Наташа уже тише. — Это опыт.

Лена кивнула.

— Опыт не обязан быть пожизненным приговором.

Наташа фыркнула и ухватилась за сарказм с облегчением. Сарказм был привычный, надёжный, как запасной выход в здании, где вдруг стало нечем дышать.

— Очень красиво. Запиши в сторис.

— Запишу, — сказала Лена. — И поставлю музыку. Что-нибудь драматичное, чтобы все поняли: женщина с салфеткой борется за свободу.

— Я тебя заблокирую.

— Ты не умеешь блокировать людей. Ты их оптимизируешь.

Полина снова рассмеялась, и напряжение немного отступило. Наташа позволила себе улыбнуться — маленькой, кривой улыбкой, после которой тут же взяла тарелку Лены.