Ольга Дмитриева – Центр принятия и адаптации (страница 4)
Рита дрожала под весом Тео, и Федор сам начал дрожать. Тео неуклюже поцеловал ее в щеку. Она была мокрой. Тео отключился.
На верхнем берегу Озера между тротуаром и беговой дорожкой стоят лавочки и качели. Воздух стал совсем темным, горожан видно, только пока они держатся под нимбами фонарей. Бегун, одетый во все фиолетовое, с белой повязкой на голове, резко разворачивается и бежит в лес. Он бежит сквозь кусты, по жухлой траве, проваливается в ямы, но очень быстро, не останавливаясь и не обращая внимание на то, что его аккуратный костюм цепляется за сухие ветки. Он бежит и бежит, пока не выбегает на полосу земли, зачищенную от растений, и не врезается в толстую стеклянную стену. Ночью ее совсем не видно, несмотря на то что на ней уже появились граффити. Федор больно ударяется плечом и падает на сухую землю под стеной. Он встает, делает пару прыжков назад и ударяется еще раз. ЕМУ так больно где-то в районе ребер, что он перестает ощущать присутствие Тео.
Впервые в жизни он по-настоящему злится на то, что принял его и пустил в свое сознание и в свое тело так глубоко.
Я не знаю, как долго будет доступна эта статья, сколько человек успеет ее прочитать, у скольких человек вообще есть доступ к городскому интернету. Это не так важно. Когда-то количество прочтений текстов служило индикатором успешности авторов. Журналисты стремились, чтобы их тексты прочитало как можно больше людей. Часто в текст была встроена реклама. Иногда даже гонорар автора зависел от количества прочтений. Потом это стали считать нарушением этики…
Я зря трачу столько времени на рассказы о прошлом. Возможно, блог будет доступен несколько часов, а то и несколько минут. И если кто-то и наткнется на этот текст, ему придется потратить часть этого времени на исторический экскурс. Хотя… Это может и спасти текст. Воспоминания. Они же так важны сейчас.
Этот текст — воспоминание.
Свобода высказывания никогда не была выгодна власти. Но журналистам во время моего взросления все-таки жилось легче. Они знали, что их тексты востребованы, даже если сталкивались с давлением. Теперь же журналистику фактически запретили. Вы скажете: мы с утра до вечера слушаем Городское радио. Но о чем там говорят? Журналистам просто не о чем говорить. Они отрезаны от внешнего мира. Большинство локальных тем под запретом. Способы распространения информации сократились до минимума.
Я не отрицаю конец света (простите, но я просто физически не могу использовать дурацкие эвфемизмы Светло-зеленых). Я не отрицаю конец света. Это было бы сумасшествием. Я чувствую его. Я чувствую, что с каждым днем дышать чуть-чуть сложнее, как будто я ночью поднялась в горы. Я каждый день засекаю, на сколько выходит солнце над куполом. (Вчера «условно световой» день продлился 5 часов и 47 минут. Еще прошлым летом световой день длился до 13 часов.) Я вижу, что произошло с растениями. Я хотела бы видеть, что происходит с другими городами.
Мы столько лет боролись за то, чтобы жить в свободном пространстве. Мы гордились нашей системой. Нашим подходом к управлению. Тем, что голос каждого учитывается. Тем сложнее мне признавать, что в конце концов все идеалы, в которые мы верили, оказались преданы.
Сколько всего нам сейчас нельзя делать, и у нас даже нет возможности оспорить эти запреты. Да, руководство города настаивает, что признанную политику поддержало большинство. Что ж, доверимся опросам.
Но, во-первых, большинство не значит все. Диктатура большинства тоже диктатура.
Во-вторых, насколько это мнение устойчиво? В каком состоянии люди отвечали на вопросы? Возможно, если бы прошло больше времени или у нас было больше информации, мы могли бы сделать другой выбор?
Принятая политика не предполагает обратного движения.
Мы уже не можем открыть купол. Это будет слишком рискованно.
По крайней мере, так они считают в мэрии.
Мы уже не можем отказаться от стратегии «продления жизни», потому что борьба за выживание будет требовать ресурсов, которых у нас больше нет.
По крайней мере, так они говорят.
Но главная проблема не выбор, который мы сделали, а решение не обсуждать этот выбор после того, как он был сделан. И, как следствие, не обсуждать все выборы, которые проистекают из этого выбора. И, как следствие, не обсуждать наши личные переживания. Потому что они могут пойти вразрез с «Решением» и сломать общий «Фокус».
Два раза в неделю я встречаюсь с психотерапевткой. Сейчас их принято называть консультантками. Но раньше это были психотерапевтки или психиатрки, и они помогали людям с ментальными проблемами.
Даже в ее кабинете я вынуждена скрывать свои настоящие чувства.
Мне не сложно. Я могла бы это делать.
Я могла бы не писать в блог, потому что прекрасно знаю, что скоро его закроют и что у меня будут проблемы.
Но мне больно, когда я думаю о том, что свои чувства вынуждена скрывать не только я, но и другие персоны. И у многих нет возможности и сил сказать о своих чувствах открыто даже на встрече с психотерапевткой.
Ничто не поддерживает в минуты страха так, как ощущение, что то же самое переживает кто-то еще. Мы потеряли не только свободу. Мы потеряли чувство общности. И пусть мы еще живы и должны жить по законам, — принимая то, что с нами случится, и адаптируясь к этому, мне не стыдно сказать, что я плачу.
Не о планете. Не о городе. Не своей жизни.
Но о нашем сообществе, которого в последние годы, месяцы, дни нашей жизни мы оказались лишены из-за нелепой политики молчания.
Он пришел первым… на встречу? на собрание? на совещание!
Но не мог не представить на секунду, что могло бы случиться, если бы он опоздал.
Все обратили бы на него внимание? Какое? Раздраженное или радостное? Посмотрели бы молча? Или заговорили? Или, наоборот, не подняли бы головы, когда он поздоровался?
А что, если они думают, что он приходит первым, потому что хочет казаться максимально равным? Настолько равным, что даже чуть-чуть хуже остальных.
На самом деле он хочет контроля. Столько, сколько сможет получить, встречая входящих, как будто он хозяин, а они гости, хотя все понимают, что это не так. Хотя бы потому, что приходят они не к нему домой.
Он называет себя про себя, в своей голове то есть, эм-м… «the last mayor». Как будто это название книги… Или, еще лучше, фильма. И на афише он стоит в полный рост, наполовину одетый в свой уютный бежевый спортивный костюм, а наполовину во что-то вроде формы спасателя или костюма супергероя. Для такого костюма ему пришлось бы сбросить килограммов 15… Или в слегка рваной белой футболке, мокрый от пота, легко раненный, а его длинные кудрявые волосы чуть-чуть развеваются на ветру. Хотя, когда эти клише мелькают у него в голове, ему становится жарко от стыда, несмотря на то что их никто и никогда не увидит. Совершенно точно. А может, не только от стыда, но и от удовольствия? Еще жарче. На этот раз действительно от стыда.
До того как вступить в должность, Мэр очень редко встречался с коллегами очно. Коллеги встречались очно только неформально, а это могло повредить карьере, особенно в городских институциях, особенно для претендентов на узловые должности. Он ценил службу больше неформальной социализации.
Но, к отчаянию Мэра, после закрытия Купола спутниковая связь пропала, а восстановить стабильный проводной интернет так и не получилось. Не удалось, не вышло, не смогли… А кто не смог?
К тому же Мэр сам назвал одним из принципов подготовки к Закату «Сплочение». Личные совещания с коллегами удачно встраивались в этот принцип. И он его ненавидел. Он сам сказал это «сплочение» во время очередного мозгового штурма, чтобы поддержать остальных, показать им, что «сказать глупость не стыдно». Но Министерство коммуникации взяло это в работу.
Мэр был Мэром недавно, но некоторых коллег знал давно. От этого было еще более неловко. Они были его соратниками по партии Светло-зеленых, которая инициировала внеочередные выборы после Известия. Ну как и положено действовать оппозиции в критических ситуациях. Но к власти они пришли совершенно неожиданно для себя, сменив партию Темно-зеленых. Которые, кстати, как будто специально провалили кампанию? Хотя их кампании всегда были… ну… не очень убедительными. Так можно сказать.
Мэру было очень неуютно видеть старых коллег лично — их тела, их одежду, понимать, какого они размера… Иногда даже чувствовать их запахи! Как будто он узнавал их секреты… Залез к ним шкаф. Или в личную переписку.
Такую степень близости Мэр переживал только в семье, в детстве. И еще тогда он решил, что, когда вырастет, будет жить соло. Он так уставал от всех этих переживаний близости, что даже официально расстался с родительской семьей после своего двадцатитрехлетия. Хорошо, что они не стали делать из этого драмы. Хочешь быть отдельным человеком — пожалуйста. Спасибо!
Зато, когда совещания проходили продуктивно и Мэр был в хорошем настроении, он действительно чувствовал с коллегами что-то немножечко похожее на сплочение. Как он понимал это слово. Мог даже, провожая их, пожать кому-то руку или дотронуться до плеча.
Но когда совещания проходили плохо, он раздражался и ему было абсолютно невыносимо находиться с кем-то в одном пространстве. После плохих совещаний он старался поскорее попасть домой, чтобы принять душ и смыть с себя ощущение близости этих неприятных, нерешительных и глупых людей, с которыми не хотелось даже дышать одним воздухом.