Ольга Дмитриева – Центр принятия и адаптации (страница 11)

Она никогда не хотела детей. Она не думала о детях, не чувствовала желания стать матерью. Но теперь почему-то не могла сопротивляться. Она могла родить человека. Это казалось настолько непостижимой идеей, что только из-за этого она не могла ее отвергнуть.

То, что распирало ее изнутри, затаилось.

Может быть, страх был вызван не тем, что она не может смириться с Закатом, а тем, что ее ждут другие масштабные изменения? Мысль о внеплановом продолжении жизни пугала ее гораздо больше, чем мысль о ее неизбежной конечности.

Маргарита сидела в кресле, поджав ноги, и успокаивающе гладила лохматую подушку, сама этого не замечая. Свет от фонаря на улице проникал в комнату сквозь рамы полосами. Самая длинная из них дотягивалась до комода, до ее портрета с родителями, сделанного в ее двадцать первый день рождения.

Родители поддерживали ее желание отказаться от материнства, учитывая всю сложность и бессмысленность этой затеи. Тем более ее мама не рожала ее и не могла предлагать пройти через такое другой персоне. Но в самой их любви к себе она все равно чувствовала давление — пример родительской привязанности перед глазами делал отказ от такого опыта странным.

Они решили не переезжать в Город. Недели до закрытия Купола были полны слезных разговоров. Маргарита ездила к ним каждый день и предлагала разные варианты. Ей казалось, что, если они закончат жизнь все вместе, ей будет легче. Но они как будто не слышали ее. Они считали, что ей совсем необязательно пытаться продлить их жизнь, они хотели, чтобы все шло своим чередом. Еще до Известия они переехали в дом зрелости, чтобы тратить меньше энергии на поддержание жизни и побольше энергии на то, чтобы жить. Но жить им, как оказалось, не очень-то хотелось. Когда появились новости о приближении Заката, они, кажется, были даже немного рады. По крайней мере, возбуждены. Папа говорил, что для них это значит не то, что они скоро умрут, а то, что они успеют стать свидетелями еще одного великого события.

А мама говорила, что в смерти ее пугало то, что она упустит что-то важное, не увидит, что будет дальше. А теперь она точно знает, что не упустит ничего. Они смеялись, когда говорили об этом с Маргаритой. Но остаться под Куполом, чтобы поменьше мучиться или попытаться на несколько месяцев или даже лет продлить свою жизнь, казалось им глупой идеей. Все должно идти своим чередом.

Маргарите удалось принять их выбор. Каждый раз, когда она вспоминала о них (она старалась делать это пореже), она повторяла в своей голове, что нельзя силой заставить человека жить.

Но теперь она думала, что ее беременность — что-то, что они упустили.

Маргарита сидела на диване неподвижно и в абсолютной темноте, так что Федор и Тео не сразу поняли, что она дома. Они включили свет и почувствовали себя неловко. Маргарита встала, не зная, что сказать и что сделать, и через секунду почувствовала объятия. Тео сжимал ее так крепко, что ей было трудно вздохнуть. От внезапного ощущения близости она начала плакать. Захват ослаб и сменился на мягкие поглаживания по спине и голове.

— Что случилось? — тихо спросил Федор. Маргарита хотела рассказать все, начиная с Артура, со страха, с предчувствий… Но вместо этого с очередным всхлипом выпустила слова, которые так непривычно было держать в себе:

— Я беременна.

Федор перестал ее гладить.

— Как это возможно?

— Не знаю. У меня будет ребенок.

Федор растерялся. Но через секунду Маргариту снова стиснули крепкие руки, и она почувствовала губы и нос на своей шее, щеках, макушке, глазах.

— У нас будет ребенок! У нас будет ребенок! — шептал Тео.

Лука не смог попасть в Торговый центр с первого раза.

Он испугался. Ему показалось, что рядом с центром кто-то ходил, и он подумал, что это из Службы безопасности.

Но он постарался его очень хорошо запомнить и каждый день смотрел на карту и учил маршрут, чтобы в следующий раз идти быстрее и не отвлекаясь.

И когда Ма сказали, что должны выйти пораньше, чтобы проведать переселенцев из пригородов, Лука, на случай если его заметят соседи, сделал вид, что пошел к школе, но на полдороге свернул на мост, в сторону центра Города, а потом налево, то есть на юг. В этот раз он шел быстро, стараясь держаться стен домов, чтобы его меньше замечали, не поднимать голову и не оглядываться по сторонам, чтобы никто ни за что не подумал, что он потерялся.

Торговый центр за большой дорогой на картах был сильно меньше, чем в реальности. Не из-за масштаба карты! Про масштаб Лука все знал. Просто карта была старая — начала века, когда их еще печатали. А потом центр расширялся и расширялся.

Перед Известием он занимал целый район. И там было все. Все-все-все магазины, все кафе, своя медиатека, места для отдыха, кинотеатр, спортивный зал и даже небольшой парк!

Когда они жили в Пригороде, Лука обожал приезжать сюда с Ма и Па. Он не очень любил что-то покупать. Или это Ма и Па не любили? Но они всегда покупали ему столько предметов, сколько он отдавал в отдел обмена или в отдел ресайкла на самом нижнем этаже центра.

Над Торговым центром Купол был всегда. Раньше Лука не обращал на него внимания.

Хотя, когда в Городе было очень жарко, он чувствовал, что внутри температура совсем другая. Но он просто не думал про это. Не думал, что это Купол.

Он не был невнимательным, просто Купол всегда был так высоко, что обращать на него внимание было сложно!

Ну… как и сейчас.

Когда Лука дошел до большой дороги, он не стал переходить ее сразу, как в прошлый раз. Он решил пройти вдоль центра со стороны Города и заранее поискать вход.

По форме центр был похож на гигантского светящегося червя — из-за железных перекладин, разрезавших его выпуклые стеклянные бока. Но если присмотреться, было видно, что сверху эти бока не заворачиваются в цилиндр, а, наоборот, разворачиваются на спине червя и, расширяясь, тянутся вверх, закрывая весь Город.

Лука внимательно осматривал Торговый центр издалека, и его снова почти охватила паника. Он вспомнил, что никогда не мог найти выход из него. Как он сможет сделать это сейчас, даже если решится войти внутрь? Он остановился. Постарался подышать, как учили его Па. И развернулся в сторону школы.

Но, сделав пару шагов, он снова развернулся и побежал через дорогу.

Мэр чувствовал себя, как будто машина пронеслась мимо, едва не задев его. Такое же сильное облегчение он ощущал, еще когда учился в школе, если приходил, не выполнив задание, и видел, что кто-то его выполнил и готов рассказывать об этом весь урок. В школе ему всегда было стыдно за это облегчение. Он прекрасно понимал, что учился для себя. Но все равно чувствовал и облегчение, и стыд за облегчение, и еще немного стыда за стыд.

Но сейчас, тоже в школе, в игровом зале он чувствовал только сильное облегчение, места для стыда уже не оставалось.

У них был День горожанина.

Эта традиция, которую он очень любил задолго до того, как стал Мэром, и даже до того, как начал заниматься политикой. Раз в месяц любой горожанин мог прийти в Мэрию и сделать доклад — с предложениями или критикой. А Мэрия должна была учесть его мнение и, может быть, что-то сделать.

Мэру казалось, что это прекрасная традиция, которая все-таки немного приближала иерархическое политическое устройство к подобию демократии. В отличие от выборов, здесь действительно каждый мог быть услышан — не как часть группы, а как отдельная неравнодушная персона.

Сам Мэр не раз приходил на День горожанина в Мэрию. Раньше это было, конечно, не так сложно: все происходило онлайн. Он приходил на онлайн-встречи, в основном с критическими замечаниями. Некоторые из его идей воплощались силами городских служб, некоторые откладывались. Но Мэр чувствовал себя актором, а не диванным экспертом или ворчуном. Экспертом-ворчуном… Ворчливым экспертом… Экспертом по ворчанию…

После Известия День горожанина не состоялся ни разу.

Сначала Мэр считал, что это из-за проблем со связью. Раньше для встречи с Мэрией заявку тоже нужно было подать онлайн. А после закрытия Купола связь пропала: проводные сети восстановили не сразу, не везде, и не у всех были подходящие девайсы.

Потом стало очевидно, что дело не в связи.

Город был в апатии. В закрытых опросах, которые пыталась проводить Служба коммуникации, самый популярный ответ на любые вопросы в любых формулировках был «затрудняюсь ответить».

И вот кто-то положил письмо в почтовый ящик.

Горожанину дается полчаса на выступление. Еще полчаса — обсуждение. А потом, если нужно принять решение, — дискуссия без участия автора идеи. Мэр знал этот регламент наизусть, но все равно нашел и перечитал его перед началом встречи.

Он понятия не имел, в чем состоит инициатива, но меньше всего ему хотелось обсуждать новые самостоятельные уходы или необходимость информировать граждан о сроках наступления Заката, о которых достоверно ничего не было известно.

Впервые за месяцы Мэр пытался дышать ровно и спокойно и чувствовал, что у него даже почти есть на это право.

Артур тоже был в хорошем настроении. Ему никогда не хотелось работать на благо Города или приходить в Мэрию на День горожанина. Его вообще раздражали люди, которые стремились что-то делать ради чего-то. Все это казалось лицемерием. Впрочем, всерьез он об этом не думал и почти не раздражался по этому поводу.