Ольга Дмитриева – Центр принятия и адаптации (страница 10)
Федор вышел из здания Университета в темноту, жалея, что с ним не было Тео.
Раньше они пытались все делать вместе, но стали часто ссориться и на время работы договорились не мешать друг другу.
Федор вырос один. Он считал себя единственным хозяином своего тела и игнорировал Тео, пока их родители не расстались и они не стали жить на две страны. Поэтому он считал себя старшим и, хотя он ждал от Тео, что тот будет давать ему пространство, сам отстранялся неохотно. Раньше он думал, что так в нем проявлялась жажда власти, и стыдился. Но теперь он все чаще чувствовал себя одиноким.
Тео любил свою работу. Она появилась у него недавно и некоторым и работой-то не казалась. Он болтал с людьми в баре, смешивал коктейли, а после полуночи мог выпить и сам. Федору не нравилось просыпаться утром с тяжелой головой. Тео это веселило.
До Известия дела в баре шли неважно. Алкоголь — развлечение уходящего поколения, представители которого редко заказывают больше одного бокала. Но трепаться с ними Тео всегда нравилось.
После Известия в баре стало поживее. Тео говорил, что люди стали меньше волноваться о пивных животах и больше бояться оставаться дома вечерами. Но атмосфера изменилась. Раньше в барах обсуждали новости и сплетни, теперь же все разговоры стали пресными. Разговаривать о чем-то актуальном горожане побаивались. То ли старались следовать рекомендациям Мэрии, то ли и так все было понятно — зачем говорить? А может, слишком непонятно, чтобы признаваться в этом кому-то еще?
Завсегдатаи теперь пили молча в своих углах, те, кто хотел общаться, садились за стойку и выступали в жанре «Передачи воспоминаний» с Городского радио. Тео часто так и говорил им, типа, звоните на радио, такая классная история.
Люди рассказывали, кто и куда ездил до Известия, кто чем занимался. Вдруг выяснилось, что кому-то было важно ездить в другие города на выставки, на театральные премьеры, на какие-то перформансы, кто-то вспоминал походы в горы, кто-то — отдых на море. Люди скучали по виндсерфингу, по бердвотчингу, по трейлраннингу. Тео про многие из этих развлечений раньше и не слышал. И даже сомневался, что люди действительно делали все то, чего им сейчас, типа, так не хватает.
Иногда Тео раздражался, что гости перетирают одно и то же по кругу. Иногда сам по несколько раз пересказывал разговоры Федору и Марго, чтобы их развлечь. Он чувствовал, что, в отличие от Федора, каждый день смотрит на работе в прошлое, и грустил от этого не меньше.
В баре было пусто. Тео решил протереть столы и бокалы, но это не помогало — он думал о Марго. Она не пришла домой накануне. Им сообщили из ее сраного Центра, что с ней все окей, но он все равно психовал.
Из них троих она была самой взрослой, самой стабильной, ее рациональность в принятии каких-то вещей его бесила. «Вас двое? Интересно… Давайте знакомиться». «Я люблю
И вроде он был рад их отношениям, но иногда ему хотелось быть одному, он капризничал и бунтовал. Это было тяжело и для Федора, и для Марго, но он ничего не хотел делать с собой. Ему казалось, что они его просто не понимают. Особенно когда он пытался впасть в непрекращающуюся истерику и запой и уверял, что это его право.
После Известия он сам перестал себя понимать. Раздражение усилилось, но при этом он стал любить их сильнее. Раньше он настаивал на том, чтобы они с Федором делили пространство, давали друг другу время и ощущение свободы. Как он думал. Теперь он втайне готов был проводить с ними каждую минуту. Не ходить на работу, не делать ничего своего, не разлучаться. Ходить за ними, как тревожная собачка.
Их жизнь уже была устроена как-то по-другому. И он не мог нормально объяснить свои чувства или боялся, что Федор и Марго, более самостоятельные, откажут ему… Раньше он, наоборот, бунтовал, требовал личного пространства, времени на себя. Однажды даже заявил, что поедет в отпуск без них, один. Физически поехать совсем один он не мог, конечно, но Федор согласился и целую неделю никак не давал о себе знать, не вмешивался, даже когда Тео специально напивался, прыгал пьяным в бассейн, приставал к незнакомцам. После отпуска Тео сказал им, что отлично провел время, почувствовал себя свободным и счастливым человеком. Наконец-то!
Но сейчас он не хотел никакой свободы, он скучал. И когда с Марго случилось что-то там на работе, ему стало стремно до тошноты. Вдруг ее уже нет? Как они останутся вдвоем с Федором? Зачем им оставаться?
Прожекторы и фонари в Городе начали гаснуть — теперь это было сигналом о начале ночи. Тео понял, что скоро ему нужно будет пойти домой, от этого стало страшнее, в голове начала биться мысль «вдруг ее не будет там снова».
Когда улица погрузилась в темноту, Тео заметил в одном из окон слабые и теплые блики. Он вышел — это был пожар. Так глупо — пожар. Зачем? Пиздец… Хоть бы все сгорело уже, только не чувствовать ничего! Он не стал закрывать бар и пошел на непривычное естественное свечение. Горела булочная на соседней улице. Горожане вышли, чтобы смотреть на огонь и на работу пожарных. Федор вернулся. Тео сказал,
В булочной было еще чернее, чем вокруг, пусто и пахло костром, в который кто-то бросил муку. Представительница пожарных радостно объявила, что внутри никого не было. Но где арендаторка помещения, никто не знал. Соседи переговаривались, взбудораженные от любопытства и ощущения причастности.
Мэр провел внеочередную встречу с министрками в переулке за оцеплением. Было принято решение поделить Город на зоны, собрать добровольцев из числа неспящих зевак и начать поиски.
Свет в Городе снова включился. По радио в экстренном ночном эфире коротко и расплывчато рассказали о происшествии. Оказалось, пропавшая владелица булочной сама работала на радио — вела «Кулинарный час», который многие слушали и любили, а некоторые даже пытались воспроизвести рецепты на своих кухнях, не очень для этого приспособленных.
В эту ночь Город не спал не из-за бессонницы.
Министрка коммуникаций со своей группой обходила юго-восток, Министрка транспорта с добровольцами на велосипедах и самокатах объезжала бывший торговый квартал, Министрка здравоохранения обследовала правый берег реки. Министрка пригородов плохо знали Город, поэтому вызвались обследовать берег Озера. А сам Мэр с десятком горожан отправился в засыхающий за Озером лес, его подкупольный фрагмент.
Белую куртку на засохшей траве заметил Аптекарь.
Он не смог подойти. Никто не был готов неожиданно увидеть смерть, которая и так постоянно была рядом.
Мэр отправил одного из добровольцев за помощью и попытался изобразить спокойствие. Он шел медленно, контролируя каждое свое движение, как будто приближался к спящему дикому зверю.
Пекарша лежала на боку, одной щекой прижимаясь к земле. Она дышала и смотрела перед собой, но ничего не ответила Мэру. Главное — жива. Люди почему-то так и говорили друг другу потом: «Главное — жива…»
Мэр, уже не сдерживая слабость и дрожь, сел на землю в полуметре от нее и помахал остальным.
Медработницы на носилках аккуратно вынесли Пекаршу к Озеру и на электромашине скорой помощи, которая в последние месяцы почти не использовалась, отвезли в Клинику.
Там ее осмотрели и перенаправили в Комнату для сна при Центре принятия и адаптации.
Возможно, она была этому рада. По крайней мере, она сказала, что ей все равно.
Что случилось с булочной, так никто и не узнал. Но в баре у Тео говорили потом, что Пекарша поставила ночную порцию хлеба в печь и ушла в лес. Заебалась.
Возможно, она так и сказала, но непонятно кому.
Маргарита вернулась домой до пожара. Она не слышала, что произошло, и не обращала внимания на радио, которое по дороге до дома заменяло привычный шум улицы.
Она смотрела в никуда, повернувшись к окну.
Новость о беременности была самой странной в ее жизни. Страннее Заката. Она уже несколько месяцев готовилась встретить Закат сама и готовила к этому клиентов. Можно было говорить кучу жизнеутверждающих слов на работе, но ее целью было смягчить страдания, притушить страх. Она не обманывала. По крайней мере, себя — все красивые метафоры, все успокаивающие меры, все поддерживающие практики не значили для нее ничего. Это было тратой времени, которого было мало, но которое именно поэтому было не на что потратить.
Теперь Маргарита собиралась рожать. Когда Старшая консультантка сказала ей о беременности, Маргарита уже знала, что будет вынашивать и рожать ребенка. Это было для нее данностью, чем-то вне ее воли. Она не могла ни найти рациональное объяснение этому решению, ни оспорить его.