Ольга Дмитриева – Тайная жизнь гаремов (страница 66)
Иногда образа невинной Цецилии или пастушки, в котором представали поданные к ложу девушки, не было достаточно для удовлетворения запросов их господ, среди которых встречались истинные «эстеты», склонявшиеся к утонченным наслаждениям и требующие от своих избранниц не только красоты, но и определенного лоска. Лучшим способом «огранки» девушек являлось помещение их в труппу крепостного театра, на который (порой разоряясь), помещики тратили огромные деньги. Многие крепостные актрисы обладали большим талантом и, обученные прекрасными учителями, являлись предметом гордости своих хозяев. Но блистающими красотой, игрой и нарядами в пьесах Мольера и Расина актрисами можно было любоваться только из зрительного зала. За его пределами они становились прежними «Дуньками» и «Палашками», доступ к которым охранялся строже, чем вход в гарем восточного паши. Для того, чтобы выразить восхищение их игрой, следовало получить особый «билет» — документ, разрешающий пройти через несколько заслонов охраны. А в качестве «дуэний» к актрисам иногда приставлялись женщины, у которых имелись дети. Надзор был очень строг, поблажек не давалось, так как несчастные «дуэньи» знали, что в случае «греха» с подопечными прежде всего пострадают их собственные дети, которые «поступили бы на страшное тиранство». Наказывали и согрешивших девушек, и тех, кто отказывал барину в своих милостях. В этом случае кара могла быть утонченно жестока. Непокорных не только пороли и ссылали, их могли подвергнуть длительной психологической пытке. Так героиню рассказа А. Герцена «Сорока-воровка», гениальную крепостную актрису, не согласившуюся стать любовницей своего барина, содержат под строгой охраной, выпуская только на сцену, где она годами исполняет одну и ту же роль, уничтожая свой талант и мастерство. Но наиболее трагична была участь девушек, попавших от просвещенных гуманных хозяев к барам совсем другого толка, сразу же дававшим понять рабе, где ее место. Страшна была и участь иностранок, вышедших замуж за крепостных. Эти женщины по российскому законодательству, вступая в брак с ними, сами сразу же становились собственностью владельца мужа. Разумеется, далеко не все помещики были злодеями, относившимися к крепостным, как к собственным вещам. Случалось, что увлечение хозяина к своей рабе перерастало в глубокое, сметающее все сословные преграды чувство, и он мог не только даровать свободу, но и жениться на ней. Роман вельможи графа Шереметева, женившегося на своей крепостной актрисе, вошел в историю. Но, возможно, именно исключительность этого случая сделала его столь знаменитым, и поэтому эпиграфом к рассказу Николая Лескова «Тупейный художник», где повествуется о трагической истории крепостной актрисы, стали слова: «Святой памяти дня 19 февраля 1861 года».
«ДЕКРЕТ О НАЦИОНАЛИЗАЦИИ ЖЕНЩИН»
После Октябрьской революции в Советской России началось низвержение основ. Учеба в школах проходит под лозунгом «Долой учебники!», в клубах, студенческих аудиториях и на партийных собраниях проводятся дискуссии с лихими названиями «Даешь свободную любовь!», и дело доходит до того, что начинается вполне серьезно обсуждаться вопрос об обобществлении женщин. Безумие этой идеи не осознается, и многие искренне верят в возможность ее осуществления. И основания для этого имелись. Все изменилось, в том числе и брак. Ленин советует противопоставить «грязный, буржуазный брак без любви — пролетарскому, гражданскому браку с любовью». Венчаться в церкви теперь не обязательно (позднее это будет опасно). Новая власть признает действительным не только гражданский и лишь зарегистрированный в загсе брак, но и осуществляемый фактически, без какого-либо оформления. Не обязательна ни церковная, ни «красная свадьба», которую широко пропагандировали взамен венчания.
Многие граждане обходятся вообще без свадьбы, а идеи имущественного и социального равенства вторгаются в интимную сферу. Позднее будут спроектированы «идеальные» дома, обитатели которых станут вести максимально обобществленную жизнь с общими столовыми, библиотеками и отдельными комнатами, в которых они по регламенту и в определенное время смогут предаваться здоровой и гигиеничной любви. Личная жизнь тоже постепенно ставится под общественный контроль, так как разложение возможно только там, где «еще подспудно живет подсунутая врагами народа теорийка о невмешательстве коллектива в личную жизнь, о раздельном существовании личного быта молодого человека от его общественного бытия. Поведение молодого человека в быту не может не интересовать организацию, коллектив» (Семья, быт и религия. Центральный совет союза воинствующих безбожников СССР. 1941).
Личная жизнь поставлена под общественный контроль будет позднее, но пока бушует гражданская война, некоторые наиболее радикально настроенные идеологи новой жизни полагают, что пролетарская революция должна предшествовать сексуальной. Идеи свободной любви находят самый горячий и вполне объяснимый отклик в войсках, но среди мирного населения отношение к ним иное, и особенно острой была реакция на слухи об обобществлении всех представительниц слабого пола.
В марте 1918 года в Саратове у клуба анархистов разъяренная толпа, состоящая в основном из женщин, пыталась ворваться в помещение. Собравшиеся неистовствовали, выкрикивая: «Народное достояние, ишь, что выдумали бесстыжие!». Наконец, двери взломали, и, сокрушая все на своем пути, женщины ворвались в клуб. Анархистов, судя по настроению толпы, могли просто растерзать, но они успели скрыться, убежав через черный ход.
Причиной возмущения обывателей послужил расклеенный по всему городу «Декрет об отмене частного владения женщинами», изданный «Свободной ассоциацией анархистов города Саратова».
Декрет, датированный 28 февраля 1918 года, по форме своей напоминал другие документы советской власти. В преамбуле излагались причины издания этого «исторического» документа. Там говорилось, что вследствие социального неравенства и законных браков «все лучшие экземпляры прекрасного пола» находятся в собственности буржуазии, чем нарушается «правильное» продолжение человеческого рода. Согласно «Декрету», с 1 мая 1918 года все женщины в возрасте от 17 до 32 лет (кроме многодетных — имеющих более пяти детей) изымаются из частного владения и объявляются «достоянием (собственностью) народа». В «Декрете» подробнейшим образом излагались «правила пользования» «экземплярами народного достояния». Распределение «заведомо отчужденных женщин» должно было осуществляться саратовским клубом анархистов. Мужчины имели право пользоваться одной женщиной «не чаще трех раз в неделю в течение трех часов». Для этого они должны были предъявить свидетельство от фабрично-заводского комитета профсоюза или местного Совета о принадлежности к «трудовой семье». Бывшему мужу предоставлялись некоторые льготы: ему сохранялся внеочередной доступ к своей жене, в случае же противодействия исполнению «Декрета», он лишался права на пользование женщиной.
Пользование «экземпляром народного достояния» было бесплатно, но, тем не менее, каждый трудящийся, желающий иметь доступ к женщине, обязан был отчислять от своего заработка девять процентов, а мужчина, не принадлежащий к «трудовой семье», — 100 рублей в месяц, что могло быть значительно больше обычного взноса и составляло от двух до сорока процентов среднемесячной зарплаты рабочего. Из этих отчислений создавался «Фонд народного поколения», за счет которого выплачивалось вспомоществование национализированным женщинам в размере 232 рублей, пособие забеременевшим, содержание на родившихся у них детей (предполагалось воспитывать их до 17 лет в приютах «Народные ясли»), а также пенсии женщинам, потерявшим здоровье.
«Декрет об отмене частного владения женщинами» был фальшивкой, созданной владельцем саратовской чайной Михаилом Уваровым. Он был убит анархистами, которые объявили это убийство «актом мести и справедливого протеста» за разгром своего клуба и издание от их имени компрометирующего их партию пасквильного и порнографического «Декрета». Цель опубликования «Декрета» и убийства автора осталась невыясненной, но так или иначе саратовская история имела продолжение, а сам «Декрет» с необычайной быстротой стал распространяться по России, вызывая широкий общественный резонанс. Весной 1918 года «Декрет» был перепечатан многими газетами, редакторы которых преследовали двоякие цели. Одни, публикуя этот невероятный документ, хотели просто повеселить читателей и увеличить тираж, другие — дискредитировать анархистов и одновременно пришедших к власти большевиков, с которыми они сотрудничали в то время. Реакция на «Декрет» была разнообразной и неоднозначной. Так, в Вятке правый эсер Виноградов с энтузиазмом воспринял идею «обобществления женщин» и напечатал «Декрет» под названием «Бессмертный документ» в газете «Вятский край».
Вопрос о «бессмертном документе» был признан настолько важным, что его в срочном порядке обсуждали на вятском губернском съезде Советов, где все партии, поддерживающие большевиков, проявив редкое единодушие, резко осудили публикацию. Но ситуация уже вышла из-под контроля, и начали появляться различные варианты «Декрета». Во Владимире, в частности, стал распространяться новый, ужесточенный документ, в котором вводилась «национализация» женщин с восемнадцатилетнего возраста: «Всякая девица, достигшая 18 лет и не вышедшая замуж, обязана под страхом наказания зарегистрироваться в бюро свободной любви. Зарегистрированной предоставляется право выбора мужчины в возрасте от 19 до 50 лет себе в сожители и супруги…» Еще более курьезный характер принимало исполнение «Декрета» на местах — в некоторых забытых Богом поселениях, где должностные лица, приняв его за подлинный, революционный документ, в пылу классовой борьбы (и не без удовольствия), готовы были осуществить предписания документа. Жалобы доходили и до Кремля. В феврале 1919 года В. Ленин получил жалобу на Комитет бедноты некоей деревни, который распоряжается судьбой молодых женщин, «отдавая их своим приятелям, не считаясь ни с согласием родителей, ни с требованиями здравого смысла». Ленин отреагировал телеграммой в ЧК, требуя проверить факты и в случае их подтверждения «сурово наказать мерзавцев и быстро оповестить все население». Жесткая реакция вождя пролетариата была обоснованна. В страшный период голода и разрухи слухи о «национализации» жен и дочерей еще больше настраивали народ против большевиков, которым теперь приписывалось авторство «Декрета». И это было вполне объяснимо. Ведь именно новая власть проводила обобществление всего и вся. Но, несмотря на все жесткие меры, как по отношению к газетам, опубликовывавшим «Декрет», так и тем, кто пытался воплотить его в жизнь, слухи распространялись, а сам «Декрет» обрастал новыми устрашающими пунктами и подпунктами. В частности, во время коллективизации ходили слухи, что крестьяне, вступающие в колхоз, «будут спать под одним общим одеялом» (идея, нашедшая не только яростных противников, но и горячих приверженцев).