Ольга Дмитриева – Тайная жизнь гаремов (страница 65)
Обычай продажи женщин на ярмарках ушел в прошлое, но многоженство осталось. Брачные аферисты, прекрасно изучившие женскую психологию, вовлекали в свои сети все новые и новые жертвы, ибо, как сказал профессиональный многоженец из рассказа Сомерсета Моэма «Ровно дюжина», они (брачные аферисты) дают женщинам романтику, а стремление к ней у прекрасной половины человечества неиссякаемо.
КРЕПОСТНЫЕ ГАРЕМЫ
В России крепостное право[59] давало помещикам неисчерпаемые возможности ощутить прелести жизни восточных владык, «пользующихся правами падишаха на всех женщин своего подданства». Помещики являлись хозяевами жизни и свободы своих рабов, и использовали эту власть в зависимости от вкусов, желаний и нравственных ограничений. Мораль же далеко не у всех была безупречной, а крепостное право развращало владельцев живой «собственности» беспредельно.
Автор «Воспоминаний смоленского дворянина» рассказывает о своем дяде Каленове, у которого «само собою разумеется», весь женский персонал в его вотчине был в полном и постоянном распоряжении пана, и еще до сих пор по деревням, принадлежавшим Каленову, можно «встретить черты лица, когда-то для них грозные». Любвеобильность некоторых помещиков иногда доходила до того, что целые деревни считали себя потомками дворянской фамилии, некогда владевшей их предками. И, в частности, жители современной Суйды, которую в 1759 году приобрел прадед Пушкина Абрам Петрович Ганнибал, гордятся своим побочным родством с великим поэтом и искренне верят, что ведут свою родословную от него. Пушкинисты советуют осторожно относиться к их притязаниям, но смуглая кожа, курчавые волосы, пухлые губы и прочие неожиданные для русской глубинки африканские черты некоторых жителей Суйды свидетельствуют о том, что пылкий темнокожий помещик явно оказал их прапрабабушкам внимание. Так или иначе, своих помещиков ганнибаловские крестьяне вспоминали беззлобно, а их потомки из уст в уста передавали предания «про то, как одна девка не успела от черного барина Ганнибала убежать», и прелесть этих рассказов заключалась в том, что юная крестьянка не особенно стремилась скрыться от привлекательного африканца. Но, к сожалению, далеко не всегда любовные отношения барина и его «душ» развивались столь безобидно.
Личная жизнь крепостных полностью зависела от их хозяев. Чтобы не допускать излишнего увеличения дворовых, помещики нередко запрещали браки, провоцируя этим вступление в тайные связи. Особенно тяжело приходилось девушкам, которым замужество возбранялось из-за нежелания хозяев лишиться искусной мастерицы или просто хорошей работницы, чья трудовая ценность была выше, чем у замужней женщины. За недозволенные связи девушек жестоко преследовали. Их тщательно выслеживали и, уличив, наказывали «ссылкой» на скотный двор или замужеством с вдовцами, имеющими большие семьи, горькими пьяницами или с самыми дурными, ни на что ни годными мужиками. Между тем «соблюсти себя» девушкам было нелегко. С одной стороны, их домогались дворовые, большая часть которых была крайне развращена, с другой — помещик. Владельцы душ не только широко пользовались своим сеньорским правом на первую брачную ночь, но и создавали себе настоящие гаремы с фаворитками и простыми одалисками.
«В домашнем быту Кирилла Петрович выказывал все пороки человека необразованного. Избалованный всем, что только окружало его, он привык давать полную свободу всем порывам пылкого своего нрава и всем затеям довольно ограниченного ума.
…В одном из флигелей его дома жило шестнадцать горничных, занимаясь рукоделиями, свойственными их полу. Окна во флигеле были загорожены деревянною решеткою, двери запирались замками, от коих ключи хранились у Кирилла Петровича. Молодые затворницы в положенные часы сходили в сад и прогуливались. От времени до времени Кирилла Петрович выдавал некоторых из них замуж, и новые поступали на их место» (А. С. Пушкин. Дубровский).
Впрочем, мечты об одалисках и гаремах смущали покой сластолюбцев, независимо от страны проживания, и они старались осуществить их всеми имеющимися в их распоряжении средствами. «В Германии старый маркграф Баден-Дурлаха путем похищения и купли собрал сто тридцать самых красивых девушек, запер их у себя в гареме в Блейберге и держал там также капрала, который в случае строптивости и нарушения дисциплины отсчитывал красавицам… двадцать пять ударов» (Ф. Энгельс. Не прелюбо сотвори).
О произволе же русских помещиков свидетельствуют факты, зафиксированные в следственных материалах по делам о злоупотреблении помещичьей властью, которые чаще всего легко сходили с рук виновникам. Крестьянам было трудно доказать их преступления, а жалобщиков могли подвергнуть страшным наказаниям. «А мучительства у нас были такие, что лучше тому, кому смерть суждена. И дыба, и струна, и голову крячком скрячивали и заворачивали… Казенное наказание после этого уже ни во что ни ставили. Под всем домом были подведены потайные погреба, где люди живые на цепях как медведи сидели. Бывало, если случится когда идти мимо, то порою слышно, как там цепи гремят и люди в оковах стонут. Верно, хотели, чтобы об них весть дошла и начальство услышало, но начальство и думать не смело вступаться. И долго тут томили людей, а иных на всю жизнь… А другие даже с медведями были прикованы, так, что медведь только на полвершка его лапой задрать не может» (Н. С. Лесков. Тупейный художник).
Помимо страха крепостных перед наказаниями за поданные жалобы, произволу помещиков способствовала администрация и местное дворянство, которое было склонно снисходительно относиться к «шалостям» барина.
По следствию 1855 года помещик Оренбургской губернии Жадовский оказался виновным в растлении многих своих крепостных девок, караемых за несогласие на прелюбодеяние розгами. Этот любвеобильный барин установил в имении «право первой ночи», дозволяя крестьянам жениться на крепостных лишь с тем условием, чтобы первая брачная ночь принадлежала ему, а воспротивившихся произволу мужей он отдавал в солдаты. Приблизительно то же совершал помещик Страшинский, дело о злоупотреблениях помещичьей властью которого тянулось с 1854 до 1857 год. Он отнимал жен у своих крестьян, насиловал девушек, иногда девочек (две умерли от изнасилования). Но, несмотря на то, что факты его преступлений были подтверждены крепостными, соседними крестьянами, самими потерпевшими и медицинским освидетельствованием, Сенат всего лишь «оставил Страшинского по предмету растления крестьянских девок — в подозрении».
Управляющий имениями князя Кочубея Ветвицкий, чрезвычайно популярная и уважаемая соседями-помещиками личность, кроме совращения огромного числа крестьянских жен, «испортил» также до двухсот крестьянских девушек, отдав при этом многих крепостных мужчин в рекруты, чтобы свободнее пользоваться их женами и сестрами. За сопротивление карали жестоко и изощренно. Нетуо «Карла» (вероятно иностранец по имени Карл), управляющий псковского помещика Гонецкого «растлил всех девок и требовал к себе каждую смазливую невесту на первую ночь». «Если же не понравится самой девке, либо ее матери или жениху, и они осмелятся умолять не трогать ее, то их всех по заведенному порядку наказывали плетью, а девке надевали на неделю, а то и на две на шею рогатку. Рогатка замыкается, а ключ Карла прячет в свой карман. Молодому мужу, выказавшему сопротивление тому, чтобы Карла лишил невинности только что повенчанную с ним девку, обматывают вокруг шеи собачью цепь и укрепляют ее у ворот дома». Сестра Гонецкого, сообщая брату о таком поведении его управляющего, говорит, что сажание на цепь, наложение рогаток на шею женщинам и «пакости на счет невест крестьян» в их местах не встречаются, но «многие помещики… — по ее словам, — весьма изрядные развратники: кроме законных жен имеют наложниц из крепостных».
Несчастные девушки могли пострадать и от ревности жен помещиков. В этом случае они оказывались между двумя огнями. Неповиновение господину грозило наказанием с его стороны, а за повиновение могло последовать мщение со стороны госпожи. Жена саратовского помещика Малова, узнав о сожительстве одной из крепостных с мужем, призвала ее в людскую, «отрезала ей волосы, а после, раздев ее, придя в азарт, зажгла пук лучины и около естества опалила волосы». Впрочем, встречались и помещицы, которые весьма снисходительно и даже покровительственно относились к связям своих мужей, сыновей и братьев с крепостными женщинами. «И Степанида Васильевна «любя своего мужа», стала прилагать всякие заботы, чтобы он «от нее не удалялся» и чтобы ему и при ней «жить было не скучно». С этой целью она устраивала у себя девичьи посиделки, на которые девушки шли неохотно и со слезами, но Степанида Васильевна их обласкивала и угощала до тех пор, пока те не осваивались и переставали плакать. Тогда Степанида Васильевна писала мужу и приглашала его к себе «прибыть на девиц полюбоваться». А он ей отвечал: «Очень тебя благодарю и заботы твои обо мне ценю, а, впрочем, в главном выборе я на твой вкус больше, чем на свой собственный, полагаюсь»» (Н. С. Лесков. Старинные психопаты).
О своем внимании к той или иной крепостной хозяин мог сообщить через слуг или, обладая известным воображением — с помощью символических подарков. «Камариновые» серьги был у них подарок лестный и противный. Это был особый первый знак особенной чести быть возведенною на краткий миг в одалиски владыки. За этим вскоре, а иногда и сейчас отдавалось приказание… убрать обреченную девушку «в невинном виде святой Цецилией», и во всем белом, в венке и с лилией в руках символизированную iппосепсе[60] доставляли на графскую половину (Н. С. Лесков. Тупейный художник).