Ольга Дашкова – Генеральская дочь (страница 3)
Генеральская дочь смотрела в окно и не претендовала тоже, хотя и по другой причине, просто не успела, только познакомились.
– Здесь налево, – сказала вдруг.
Свернул, не отвечая.
Дом был хороший, новый, ухоженный, с консьержем за стеклом. Остановил машину у подъезда.
Она не торопилась выходить. Сидела секунду, смотрела прямо перед собой, потом повернула голову и посмотрела на меня.
Прямо, без кокетства, просто оценивающе – зеркальное отражение того, как смотрел я в коридоре штаба.
– Спасибо, что отвезли.
– Хорошего вечера.
Вышла. Закрыла дверь, не хлопнув, пошла к подъезду. У самых дверей обернулась, всего одно короткое движение, и вошла внутрь.
Посмотрел на закрывшуюся дверь, тронул машину. На светофоре боль в боку напомнила о себе в третий раз за вечер, и я подумал, что надо все-таки позвонить Марине, но не сегодня, завтра, просто чтобы не копилось.
Про генеральскую дочь я не думал. Незачем было.
Глава 3 Александра
Дома первым делом скинула каблуки.
Они стукнули об пол в прихожей, и в квартире сразу стало тише, или это мне казалось, потому что внутри, наоборот, было шумно. Не от мыслей даже, от какого-то остаточного возбуждения, которое я не умела правильно назвать и поэтому злилась на него вдвойне.
Умылась, переоделась в футболку и старые шорты, выпила воды, стоя у раковины. Посмотрела на свое отражение в зеркале ванной: растрепанная, с остатками туши под глазами, со щеками чуть розовее обычного.
Выключила свет в ванной и пошла в спальню. Кровать была заправлена, подушки на месте – все, как оставила утром. Привычная картина, привычная комната. Легла.
Пять минут. Десять.
Потолок в темноте был абсолютно неинтересным, но я смотрела именно на него, потому что смотреть больше было некуда, а глаза не закрывались нормально. За ними крутилось что-то, что я очень хотела прокрутить и выбросить, чтобы наконец уснуть.
Не уродующий, а скорее завершающий, я сама так подумала, еще в коридоре штаба, и мысль была правильной, точной, и от этого раздражала сильнее. Точные мысли про чужие лица в половине двенадцатого ночи – это не то, чем полезно заниматься.
Повернулась на бок.
Измайлов смотрел сквозь меня. Не на меня, а именно сквозь, как смотрят на препятствие, которое нужно объехать. Я двадцать два года жила с лицом, которое люди замечали. Это не высокомерие, просто факт, и я давно научилась с ним обращаться и не пользоваться сверх меры, не стесняться без повода.
Но этот человек не заметил ничего, кроме короткого платья, которое в штабе неуместно.
Сказал и ушел. Не дожидаясь ответа, как будто я была просто задачей, которую он классифицировал и закрыл.
Перевернулась на другой бок.
В машине он не сказал почти ничего. Двенадцать лет. Просто не всегда нужно это комментировать. И еще смотрел на дорогу, словно у него нет ни единой лишней мысли в голове. Ни про меня, ни про что-либо кроме следующего светофора.
Это было оскорбительно, и я себе честно призналась – в темноте, потому что в темноте можно. Не сам полковник Измайлов загадка. А просто люди с такими лицами всегда несут что-то, что снаружи не видно, и это что-то угадывается, как угадывается глубина реки по тому, как она течет – чем тише, тем глубже.
Отец сказал: профессионал. Двенадцать лет. Больше ничего.
Я знала, что папа не будет рассказывать про своих людей, это не в его правилах, но я редко о ком спрашивала. Но что-то в том, как он произнес фамилию – Измайлов, Ярослав Федорович, было другим.
Не командирским, а каким-то личным. Папа так называл только тех, кому доверял по-настоящему. Таких было немного.
Закрыла глаза снова и запретила себе думать про шрам, про взгляд и про то, как пахло в его машине. Чисто, с едва уловимым оттенком табачного дыма, и почему-то это сочетание было правильным, как будто так и должно быть.
Получилось приблизительно на три минуты. Потом телефон завибрировал на тумбочке. Потянулась, не открывая глаз, нашла его на ощупь. Решила, что это Глаша с какой-нибудь ерундой про то, как она сходила в кино с новым парнем. Открыла глаза, посмотрела на экран.
Неизвестный номер. Нажала на сообщение.
Внутри что-то упало.
Не сразу поняла почему. Просто три слова, безобидные сами по себе. Но я знала этот стиль. Узнала мгновенно, как узнают чужой почерк, не думая, просто знают.
Открыла следующее. Они шли подряд, одно за другим, с разницей в несколько секунд.
Приподнялась на кровати, и в груди что-то сжалось так резко, что пришлось выдохнуть. Он видел меня сегодня. Он был там или рядом, или где-то, откуда можно было видеть. Я приехала к отцу в восемь вечера, и кто-то это видел.
Следующее сообщение пришло, пока я смотрела в экран.
Руки слегка похолодели.
Два месяца тишины. Я решила, что отец разобрался, он говорил, что разберется, что это, скорее всего, чей-то неудачный способ привлечь внимание, что такое бывает.
Я почти поверила, начала забывать, перестала смотреть через плечо на улице.
Это последнее сообщение я перечитала дважды.
Положила телефон экраном вниз на одеяло и просто посидела в темноте, слушая собственное дыхание. Оно было немного быстрее нормального.
Виктор.
Я думала об этом в прошлый раз, когда сообщения только начались, и отгоняла мысль, потому что не хотела, чтобы это был Виктор. Мы познакомились на третьем курсе, встречались почти год, расстались весной без скандала.
Просто поняли оба, что тянем что-то, что давно стало привычкой, а не чувством. Он не звонил после, не писал лишнего, один раз столкнулись в университете и поговорили нормально, как взрослые люди.
Виктор не мог писать такое. Я знала его достаточно хорошо.
Значит, кто-то другой. Кто-то, кто знает про папины погоны, кто был сегодня достаточно близко, чтобы видеть мое платье.
Потянулась к телефону снова, нашла в контактах папу. Палец завис над вызовом. Было начало первого ночи. Его день рождения только что закончился, он и так работал допоздна, и я видела, как он устал за ужином, видела эти тени под глазами, которые появились за последний год и не уходили.
Позвонить сейчас значило поднять тревогу в час ночи в его день рождения. Убрала палец. Утром. Расскажу утром, это подождет несколько часов, ничего не изменится за несколько часов.
Легла обратно, телефон положила рядом с собой на подушку, экраном вверх. Смотрела в потолок и прислушивалась к квартире, к тому, как работает холодильник на кухне, как где-то за стеной у соседей приглушенно разговаривает телевизор, как в трубах иногда постукивает вода.
Обычные звуки. Все обычное. Но что-то внутри уже не было обычным.
Два месяца тишины, и я расслабилась. Разрешила себе думать, что все закончилось, что папа решил, что можно не смотреть через плечо.
Прижала телефон к груди и уставилась в темноту.
Впервые за долгое время почувствовала себя маленькой. Не в хорошем смысле, когда можно спрятаться за чью-то широкую спину и не думать ни о чем серьезном. В плохом – когда понимаешь, что ты одна в квартире, что дверь заперта, но замок обычный, что за окном улица, и кто-то на этой улице сегодня вечером видел синее платье и знал, что это ты.
За окном шел город своим ночным ходом, равнодушный и привычный. Я не спала еще долго.