Ольга Дашкова – Генеральская дочь (страница 4)

Утро началось с боли.

Сразу, как только я сел на кровати, и она не нарастала постепенно, не была фоном. Правый бок прихватило так, что несколько секунд я просто сидел неподвижно, дышал ровно и ждал, пока первая волна схлынет.

Не схлынула, лишь откатила ровно настолько, чтобы можно было встать.

Встал. Оделся. Поехал на службу.

Обезболивающее лежало в ящике стола уже три недели, я его купил после прошлого приступа и все время говорил себе, что сегодня не нужно, само пройдет. Само проходило, но возвращалось.

Воспаление вокруг осколка реагировало на нагрузки, на холод, на перепады давления, реагировало на все, что я не собирался убирать из своей жизни.

В кабинете запил таблетку холодным кофе, поморщился от того, как неприятно было признавать, что без таблетки сегодня не обойдусь.

Работа шла в обычном темпе. Документы, звонки, разбор оперативных сводок с южного направления. Боль сидела тихо, придавленная химией, но не ушла, просто перестала кричать. Я привык не обращать на нее внимания в таком состоянии. Многолетний навык, почти автоматический.

Смоленский вызвал в одиннадцать.

Зашел, закрыл дверь. Генерал стоял у окна, что само по себе было нехорошим признаком. За столом он решал служебные вопросы. У окна думал о личных.

– Садись, – сказал, не оборачиваясь.

Я сел. Подождал.

Он помолчал еще секунд двадцать, потом повернулся. Лицо было ровным, командирским, таким, каким он умел держать его в любой ситуации. Но я знал его двенадцать лет и видел то, что было за этим лицом. Напряжение в скулах. Взгляд чуть тяжелее обычного.

Тревога. Тщательно упакованная, почти невидимая, но она была.

– Сталкер Александры снова написал, – сказал он. – Ночью. Несколько сообщений. Знал, что она была в штабе вчера вечером. Описал, во что она была одета.

Я не ответил сразу. Переварил.

– Значит, он был здесь или рядом.

– Или следил от ее дома. Маршрут известен, она приезжает ко мне нечасто, но регулярно. Два месяца молчал, я решил, что вопрос закрыт, – Смоленский вернулся к столу, сел, сложил руки перед собой. – Оказалось, что нет.

– Служба безопасности?

– Занимаются. Но это не быстро, ты понимаешь. Номер чистый, через несколько цепочек, пока размотают, пройдет время.

Я понял, куда идет разговор, еще до того, как он продолжил. Почувствовал это за секунду, как чувствуешь изменение рельефа под ногами в темноте, прежде чем нога находит ступеньку.

– Мне нужно, чтобы ты взял ее под личный контроль, – сказал Смоленский. – Не формально, не охрана по расписанию. Лично.

– У меня южное направление.

– Я знаю, что у тебя.

– Глеб Александрович, для личной охраны есть люди, которых это не отвлекает от текущих задач. Я могу рекомендовать надежных и опытных людей…

– Ярослав, – Смоленский произнес имя коротко, без повышения голоса, и именно поэтому это прозвучало как конец разговора, а не его продолжение. – Я тебе доверяю больше всех. Не опытным ребятам, не службе безопасности. Тебе. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Я понимал.

Он не говорил про профессиональные качества, он говорил про другое. Про то, что Александра его дочь – единственное, что осталось после жены. Про то, что генерал Смоленский, у которого в подчинении тысячи людей, сидит у окна и думает о личном, потому что кто-то ночью написал его ребенку, что папины погоны не спасут.

Я знал это слово – «доверяю» – и знал, чего оно стоит именно от этого человека. Он не говорил его часто.

– Хорошо.

Смоленский один раз коротко кивнул. Больше ничего, ни благодарности, ни объяснений. Не нужно было. Я вышел из кабинета и остановился в коридоре.

Тихая ярость – точнее не назову.

Не на Смоленского, ярость на него была невозможна по определению. На ситуацию. На то, что из всех возможных поручений на ближайшее неопределенное время мне досталось именно это.

Генеральская дочь с коротким платьем и взглядом человека, который привык получать ответы на свои вопросы.

Вернулся в кабинет, взял телефон, Смоленский уже выслал номер. Она не ответила. Я не перезванивал, написал коротко: завтра в восемь утра буду у вашего подъезда, жду пять минут.

Служебный лаконизм. Исчерпывающая информация без лишних слов.

День прошел в работе, боль держалась фоном, к вечеру добавилась тупая головная. Стандартный набор для плохих дней, я его знал наизусть. В семь позвонил Марине.

– Заеду через час, – сказал.

– Жду, – ответила она. Без вопросов, без уточнений. Именно за это я ценил общение с ней – она не требовала объяснений и не задавала вопросов, на которые я не собирался отвечать.

У нее была небольшая квартира в десяти минутах от штаба, всегда чистая, всегда с открытой бутылкой хорошего вина на кухне. Марина работала хирургом в военном госпитале. Умная, выдержанная, без иллюзий насчет того, что между нами есть и чего нет. Мы подходили друг другу именно отсутствием ожиданий.

Она открыла дверь, я зашел, и дальше все шло привычно: вино, которое я не стал пить, ее руки, ее голос, темнота в спальне.

И примерно на третьей минуте что-то пошло не так. Не с ней. Она была, как всегда, спокойная, умелая, без претензий. Что-то пошло не так со мной.

Поймал себя на том, что смотрю в потолок, а не на нее. Что думаю не о том, что происходит сейчас, а о том, как генеральская дочка стояла в коридоре штаба. Резкая, уже готовая к атаке, с этими светлыми глазами, в которых было не кокетство, а именно злость.

Аккуратно отодвинул Марину, встал.

– Ярослав? – Марина приподнялась на локте.

– Прости, – уже искал рубашку в темноте. – Не сегодня.

Она не стала спрашивать почему. За это тоже ценил. Оделся, вышел, сел в машину. Сидел несколько секунд, не заводя двигатель, и смотрел на темную улицу перед собой.

Что это было – я знал. И именно это меня злило.

Александра Смоленская была двадцати двух лет от роду, генеральской дочерью с дерзостью в крови и короткими платьями в гардеробе.

Она была новой нежелательной задачей, навязанной обстоятельствами. Она была человеком, которого мне поручили охранять, потому что Смоленский сказал «доверяю», и я не мог ответить «нет».

Больше она не была ничем. Не должна была.

Завел двигатель и поехал домой. Боль в боку сидела тихо, как будто тоже решила не добивать.

Завтра в восемь утра у ее подъезда. Пять минут ожидания. И то, что произошло сегодня вечером у Марины, было случайностью, усталостью, болью, слишком насыщенным днем. Ничем более значимым.

Повторил это себе один раз. Хватило примерно до следующего светофора.

Глава 5 Александра

Утром пришло еще одно сообщение.

Я видел, как ты вчера вечером не могла уснуть. Ночник в спальне горел долго.

Лежала и просто смотрела на эти слова. Он знал, что я не спала. Знал про свет в спальне.

Это значило, что он видит моё окно. Что он стоял снаружи ночью, смотрел на мои окна и ждал, пока у меня погаснет свет. Живой человек, реальный, не абстрактная угроза в телефоне – стоял под моим домом и считал этажи.

Отложила телефон, дала себе минуту и взяла его снова. Следующее сообщение уже было:

Не бойся. Бояться нужно только тех, кто тебя не любит. Я люблю.

Позвонила отцу.

Но не сразу, сначала долго лежала и смотрела в потолок, телефон держала на груди и думала, что ничего страшного, два месяца молчал, значит, может, и сейчас замолчит. Потом перечитала вчерашние сообщения при дневном свете.

При дневном свете они не стали менее страшными. Папа ответил на первом гудке.

– Саша? – в его голосе сразу что-то изменилось, еще до того, как я сказала хоть слово. Он всегда это умел, чувствовал по тому, как я дышала перед первой фразой.