Ольга Дашкова – Доктор Пышка для Героя (страница 19)

Лег обратно, закрыл глаза, в голове все еще стоял ее запах и ощущение ее губ. Улыбнулся в

темноте.

— Держись, доктор Пышка, — сказал тихо сам себе. — Теперь я за тебя взялся всерьез.

Глава 12

На следующее утро я пришла в отделение с твердым решением.

Все. Хватит.

Я больше не позволю себе терять контроль. Ни на секунду, ни на одно лишнее сердцебиение,

которое происходит без моего разрешения и которое я устала делать вид, что не замечаю.

Ночной разговор остался вчера.

Тишина, в которой мы сидели рядом, пока за окном горел фонарь, тоже осталась вчера. Это

было слабостью. Моей собственной слабостью, которую я позволила себе один раз и больше не

позволю.

Специально перестроила график обхода так, чтобы третья палата оказалась в самом конце

списка. Пока шла по коридору, несколько раз повторила про себя одну и ту же фразу, как

заклинание, которое должно работать просто от количества повторений: он просто пациент.

Ничего больше. Просто пациент с хорошей динамикой и сложным характером, который через две

недели выпишется и уйдет обратно в свою жизнь. В жизнь, где нет места ни мне, ни моим

горящим щекам, ни тому, что я чувствую в половине первого ночи у его кровати.

Дошла до третьей палаты, выдохнула и вошла.

Тимофей сидел на кровати, выглядел значительно лучше, лицо приобрело здоровый цвет, в

плечах появилась та привычная широта, которая в первые дни терялась за бледностью и

повязками. Движения стали увереннее. Он поднял на меня взгляд, и в серых глазах мелькнуло

что-то теплое, почти ласковое, именно то, чего я боялась увидеть больше всего.

Именно потому что хотела. Я тут же отвела глаза и открыла карту.

— Доброе утро. Как самочувствие сегодня?

— Нормально, — ответил он тихо, с легкой хрипотцой, которая бывает у него по утрам.

Я знала эту хрипотцу, запомнила, хотя не собиралась. Это было именно то, о чем я говорила

себе — хватит.

Кивнула, не поднимая головы, и начала задавать стандартные вопросы сухим, профессиональным

тоном. Голос звучал холодно, отстраненно. Я сама слышала эту искусственную строгость и была

ей рада.

Пусть. Так нужно. Так правильно. Броня — это не трусость, это инструмент, и я отлично умею

ею пользоваться. В этот момент в палату вошла Алина.

Легкая, свежая, с подносом в руках. Халат на ней сидел так, как сидит только на тех, кого

природа наградила без оговорок. Волосы убраны аккуратно, но одна прядь лежит вдоль шеи,

случайно или намеренно, я не взялась бы судить.

— Тимофей Александрович, я вам принесла, — улыбнулась она тепло, голосом человека, которому

улыбаться легко и приятно. — Вы вчера сказали, что обычный компот слишком кислый, вот я и

сделала по-другому, с мятой.

Она наклонилась чуть ближе, чем требовалось, поставила стакан на тумбочку. Я стояла рядом и

делала вид, что внимательно изучаю анализы. Хорошие анализы, отличные. Я перечитала одну и

ту же строчку три раза.

Видела все равно все.

Как она поправляет прядь светлых волос. Как открыто, без усилия улыбается, как смотрит на

него снизу вверх с тем выражением, которое не нужно объяснять ни одному мужчине на земле.

— Спасибо, Алина, — сказал Тимофей. Спокойно, почти дружелюбно.

Не грубо, не холодно, не тем усталым безразличием, с которым он реагировал на все лишнее.

Просто — спасибо, не «нормально». Как говорят человеку, который сделал что-то приятное и от

которого приятного ждут еще.

Это кольнуло. Остро, точно, прямо в то место, которое я три часа назад объявила закрытым на

ремонт. Закончила осмотр быстрее обычного. Закрыла карту, убрала ручку, повернулась к

выходу. Внутри все сжималось, и я очень хотела выйти прежде, чем это станет заметно.

— Марина Васильевна, — окликнул он.

Остановилась в дверях, не обернулась.

— У вас все в порядке?

Вот зачем он это спрашивает. Зачем именно сейчас, когда за моей спиной сидит Алина со своим

мятным компотом и своей невесомой молодостью.

— Нормально. Продолжайте выздоравливать Николаев.

Вышла, прислонилась уже к родной стене в коридоре. Щеки горели, но не от стыда, а от злости

на саму себя. Тупой, бессмысленной злости, которая не имела выхода и от этого была вдвое

тяжелее.

Почему я позволяю этому происходить? Почему каждое его «Марина», «Пышка», без отчества,

тихо, по-своему отдается внутри так, как будто это что-то важное? Почему я до сих пор ищу в

его взгляде то, чего там, скорее всего, никогда и не было?

Я взрослая женщина. Хирург. Заведующая отделением. У меня нет времени на это.