Ольга Брюс – 33 несчастья бабушки Агафьи, или Дневник бабушки Агафьи (страница 4)

— Ну, допустим, — ответила Агафья, поправляя кофту.

— Ничего, привыкнешь, — философски заметил он и, шаркая тапочками, скрылся в темноте своей комнаты.

Краем глаза Агафья заглянула в ту самую комнату. Там, в полумраке, мужики резались в карты. Один, без ноги, азартно хлопал по столу рукой, другой улыбался ему беззубым ртом.

Агафья Львовна стояла посреди этого коридора и понимала: это не отдых. Это — чистилище, где у людей забирают имена, истории и саму надежду, оставляя взамен лишь расписание приёма таблеток и бесконечное ожидание конца.

Агафья вернулась в комнату, набросила на плечи старый шерстяной платок — вечерело, и через щели в рассохшихся рамах начало тянуть неприятной сыростью — и решительно направилась к выходу. Свежий воздух, пусть даже пропитанный запахом гниющих листьев, был единственным, что могло притупить нарастающую панику.

Но едва она толкнула тяжелую, обитую дерматином дверь, как путь ей преградила массивная фигура. Медсестра, которую местные с почтением называли Петровной, стояла, уперев руки в бока. Её белый халат, туго натянутый на груди, казался стерильной бронёй, а лицо, одутловатое и красное, выражало крайнюю степень недовольства.

— Ты куда навострила лыжи? — гаркнула она, даже не пытаясь скрыть грубость.

Агафья выпрямилась, стараясь выглядеть как можно более внушительно, несмотря на свою миниатюрность.

— Простите, как вы со мной разговариваете? — возмутилась она, чувствуя, как внутри закипает привычная учительская ярость.

Петровна хмыкнула и сделала шаг вперед, сокращая дистанцию. Теперь она буквально нависала над Агафьей, от неё разило дешевым табаком и больничной хлоркой.

— Слушай, бабуля, я не поняла, — медсестра прищурилась, глядя на неё сверху вниз. — Ты с чего решила, что здесь можно себя вести так борзо?

— Послушайте, по-моему, это вы сейчас борзеете, — отрезала Агафья, не опуская взгляда. — Я гражданка, человек, и я имею право на прогулку.

Петровна вдруг хищно оскалилась, в её глазах мелькнуло что-то по-настоящему пугающее.

— Слушай сюда, старуха! — прошипела она, наклонившись к самому лицу Агафьи. — Это ты к нам пришла. Сама. Мы тебя не звали. Поэтому, будь добра, веди себя прилично. Если не хочешь раньше времени ну, ты поняла.

Агафья замерла. В этот момент она ясно поняла: это не угроза, это констатация факта. Здесь действуют совсем иные правила.

— Я просто хотела выйти подышать — голос Агафьи дрогнул.

— Карантин у нас, — отрезала медсестра, отступая на шаг. — Никого не выпускаем. И не надейся.

— А если приедет кто? — с надеждой спросила Агафья.

— Никто к тебе не приедет, бабусь. Успокойся и иди в палату.

Обессиленная, Агафья вернулась в комнату. Татьяна, которая всё это время наблюдала за сценой из дверного проёма, встретила её понимающей ухмылкой.

— Что, сбежать хотела? — прокомментировала она, перебирая свои старые стеклянные бусы. — Через Петровну — идея так себе. Она тут местный цербер, ей за послушание доплачивают.

«Точно! — в голове Агафьи как будто зажглась ослепительная лампочка. — Сбежать!»

Мысль о побеге ударила по нервам, как разряд тока. Она посмотрела на безразличные серые стены вокруг. Здесь она точно не останется! Хоть режьте, хоть запирайте.

В ту же секунду в голове начал складываться план. Дерзкий, безумный план побега из этого мерзкого местечка.

Избавилась от матери, как от старой мебели

— Чего ты дёргаешься? Чего тебе не живётся спокойно?

Татьяна сверлила взглядом Агафью, которая никак не могла смириться с тем, что она теперь постоялица дома престарелых.

— Понимаешь, Татьяна, я здесь как будто в тюрьме. Здесь всё неправильное, всё чужое, — вздохнула Агафья, обводя взглядом их скромную обитель. — Каждая вещь, этот запах хлорки и казённые простыни всё кажется мне таким далёким от моей настоящей жизни.

— Ой, Львовна, не заводи шарманку про свою исключительность, — усмехнулась Татьяна, поправляя косынку. — Тут через одну такие заезжают, в шляпках да с томиком стихов под мышкой. Потом привыкают. Спускаются на землю. И ты привыкнешь.

— Но я не могу просто взять и привыкнуть к тому, что у меня отняли имя и превратили в «эй ты».

— Все сначала выпендриваются, зубы скалят, — отрезала соседка. — А потом — глядь, и уже в очереди за манной кашей первые стоят и с санитаркой Люсей последние сплетни перетирают.

— Неужели ты думаешь, что я тоже превращусь в одного из тех, кто без цели бродят по коридорам? — с ужасом спросила Агафья.

— А куда ты денешься, милая? Жизнь тебя заставит. Вот, посмотри вокруг, — Татьяна кивнула в сторону стены, за которой находились другие палаты. — Пётр Семёнович наш — бывший алкоголик, у него жизнь в бутылке захлебнулась, так он теперь только на санитарок и лает. Давид Анзорович того жена молодая вокруг пальца обвела, выставила на улицу, вот старик и сидит, голубей из бумаги режет, всё письма ей пишет. У Иринки Зотовой дом сгорел, вместе с документами и памятью. Каждый тут с приветом. А ты? Вся такая интеллигентная. Что ты здесь делаешь, Агафья?

— Я сама до конца не понимаю, — вздохнула Агафья.

Она прикрыла глаза, и в голове всплыли воспоминания того самого дня. Утро. Кофе. А потом появилась Маша.

— Маш, ты что творишь? — Агафья с порога встретила дочь нападками. В руках она сжимала листок, который ей всунула вчера та самая девица, Снежана. — Кто это был? Какая-то Снежана?

Мария казалась оазисом спокойствия. Она мягко забрала у матери листок и положила его на стол.

— Мам, ну что ты, господи, — она улыбнулась той самой улыбкой, из детства, от которой у Агафьи всегда замирало сердце. — Ты всё не так поняла. Никто тебя никуда силой не отправит. Ты, видимо, переволновалась. Давай лучше чаю выпьем, успокоимся.

Агафья хотела было встать, но дочь мягко усадила её обратно в кресло.

— Не надо, мама. Я сама. Отдохни, я за тобой поухаживаю.

Пока Маша гремела чашками на кухне, Агафья продолжала причитать:

— Снежана эта она же у меня в школе училась! Представляешь, Маша? Она, оказывается, обиду через годы пронесла! Наверное, решила отомстить

Мария вернулась с подносом, поставила перед матерью чашку.

— Всё пройдёт, мам. Пей, это полезно.

Агафья сделала глоток и нахмурилась. Вкус был странный — приторный, с травянистым осадком.

— Это мелисса, — улыбнулась Маша, заметив реакцию матери.

— Странная у тебя какая-то мелисса, — нахмурилась Агафья, глядя в чашку.

— Не знаю, на рынке взяла. Сказали, лечебная, для нервов — самое то.

— На рынке тебе ещё не такое наплетут, — проворчала Агафья, но пить не перестала — усталость наваливалась тяжёлым одеялом. — Маш, я хотела уточнить что там с квартирой? Ты ведь не собираешься её продавать?

Мария ехидно, почти незаметно улыбнулась, глядя в окно.

— Да всё нормально с твоей квартирой, мамуль. Как жила, так и будешь жить. Как раньше.

— Ну, слава богу, как раньше, — выдохнула Агафья.

А потом её веки налились свинцом. Она почти не чувствовала, как голова клонится к плечу.

— Мам, ты чего? Сейчас упадёшь, не дай бог, — голос Маши звучал откуда-то издалека.

Последнее, что запомнила Агафья, — как дочь заботливо укладывает её на диван и поправляет плед. А потом — тишина. Маша ходила по квартире, уверенными движениями нашла папку с документами, подмигнула отражению в зеркале и набрала номер:

— Всё в порядке. Можете приезжать. Она спит. Крепко так, хорошо Вы её, пожалуйста, не будите. Ну как договаривались. Всё, что обещала, завезу вам позже. Спасибо вам большое! Вы молодцы, помогаете людям!

Она положила трубку, подошла к спящей матери, поцеловала её в лоб и, накинув кофту, вышла в подъезд, курить и ждать «гостей».

***

Когда Агафья закончила, Татьяна сидела, раскрыв рот.

— Да брешешь! — наконец выдохнула она.

— Вот те крест, всё так и было! — горько усмехнулась Агафья.

— У тебя же семья интеллигентная, — прошептала Татьяна. — Я думала, это только у нас, простолюдинов, такое бывает: дети продают ради жилья.

— Нет, Татьяна. В каждом обществе есть свои причуды. Только кто-то их прячет за хорошими манерами.

— И что теперь делать будешь? — спросила соседка, глядя на неё с искренним сочувствием.

Агафья пожала плечами.